У него с подручными уже и конь оседланный для меня стоял на улице. Я удивился, но упираться, ясное дело, не стал. Приехали на княжеский двор, и там меня повели не на людскую сторону, не в мастерские, и понятно, не к самому великому князю за стол. Повели на тот конец двора, про который в Стреженске боялись даже шепотом говорить — туда, где жил Ясноок и вся его шакалья стая.
Там спешились и велели мне идти смотреть здешнюю кузницу. Кто ее строил, и когда — я не знаю, но сразу увидел, что это были не весть, какие умельцы. Я посмотрел, и тут же выложил, что надо поправлять, а что ломать и заново переделывать.
Злыдень тогда сказал, что всех работников, каких я скажу, и сколько надо, сей же час доставят из города. А мне велел обустраиваться — мол, место на дворе мне уже отвели — и не мешкая приниматься за работу. В город отлучаться запретили, разрешили только передать своим весточку, что буду работать для Ясноока. Я уже знал, что после этого, про меня даже спрашивать никто не посмеет.
Работников и правда, тут же привезли — таких же ошарашенных, как я сам. Пришлось мне волей-неволей брать это дело в руки, и начинать распоряжаться. Подгонять, к счастью, никого не требовалось — злыдень, что меня привел, сам за всем следил, и хотя говорил учтиво, но никому даже минуты не давал присесть повалять дурака. Дело с мастерской мы закончили в три недели. Помощников моих отпустили по добру-по здорову, а мне злыдень велел ступать к себе, и готовиться к новой работе.
Я и приготовился: наелся, значит, как следует, и завалился в людской спать. «Будь что будет» — думал.
Только чуть стемнело, меня растолкали и привели в эту самую кузницу. Она, кузница, была пристроена к большому дому, и кроме входа со двора, в ней были еще две двери. Одна в кладовую для всякого барахла, а ко второй злыдень запретил приближаться. И вот привели меня, значит, и велели здесь ждать. Кого, чего ждать — не сказали. Сами все ушли. Ну, я сижу — жду.
Вдруг открывается эта самая запретная дверь, и из нее появляется самолично наш Наимудрейший и Наивсемилостивейший — совсем такой, как Коршун про него рассказывал — облезлый, дрянной старикашка, тощий как камышина. Жаль, я не долго на него любовался, не успел вот наглядеться вволю — едва он зашел, как свет в светильнике померк, и стало темно.
И тут слышу, голос его — мерзкий-премерзкий, кряхтит, шамкает, как старуха.
— Мне — говорит — сказали, что ты искусно куешь клинки. Так? — он спрашивает. Я говорю:
— Учитель мой иногда меня хвалил, а больше мне нечем похвастаться.
А колдун мне:
— Твоего, мол, учителя я знаю. Шмель известный мастер, но он слишком уж стар, а для моей работы потребуется много сил. Вижу в тебе и силу, и способность к твоему ремеслу. Много ли тебе открыл Шмель?
— Много. — сказал я без запинки — Он меня такому учил, чего может быть, никто кроме него не знает.
— Теперь меня учить будешь. — проскрипел тогда колдун. — Сделаешь из меня клиночника.
Тут я не на шутку испугался, да и удивился. Спрашиваю:
— Как же — говорю — мне тебя учить?
— Как тебя учили, так и ты меня учи. — ответил Затворник.
А я ему:
— Какой же ты мне даешь срок? Ведь на учение годы уходят.
— Срок тебе — говорит колдун — какой потребуется. Твое дело — знай учи. И начинай сию минуту. Рассказывай.
Собрался я с мыслями немного, ну и стал рассказывать. Начал учить его, с самых первых начал — как жечь уголь, как печь растапливать, как огонь раздувать. Дальше — больше: как молоток с клещами держать в руках, как с молотобойцем за работой разговаривать, как железо подбирать, как нагревать, и дальше, дальше…
Колдун был ученик прямо-таки на диво, какой способный. То ли он колдовством в себе создал такие способности, то ли отроду таким был, только схватывал он быстрей, чем стриж налету — на то, что с другим и правда, заняло бы годы, с ним уходила неделя. Ему раз стоило показать, объяснить, и он уже не переспрашивает, а делает так, как будто всю жизнь простоял у наковальни. В первый раз скажешь — он послушает, да только головой тряхнет — мол, дальше давай. Второй раз сам покажешь, как делать — он опять, тряхнет плешивой башкой. В третий раз сам возьмет молоток и клещи, да так сделает, как я бы сам сделал — кто у знаменитого мастера проучился целые годы, а то и лучше! Месяц еще не прошел, он уже был самым умелым подмастерьем, еще месяц — как будто молодой кузнец! И все ему было мало. Ночи напролет мы с ним работали. Днем я отсыпался. В город меня не отпускали, да и у самого не было бы сил уходить. Прислуга меня чуралась, уже потому, что я к Яснооку ходил по ночам. Все обходили стороной, как чумного, слово боялись сказать. А мне и плевать — без них было тошно!
Я понял, почему Затворник требовал для своей работы много сил — была эта работа страшно тяжкой! К утру я еле-еле ногами передвигал, падал чуть живой на лавку, засыпал и мерещились мне во сне ужасы всякие. Словно уже от того, что просто стоишь с ним рядом, от тебя силы уходят, от его бормотания к полночи уже голова раскалывалась, а еще до рассвета надо было стоять! Так осень прошла, зима прошла.
