— Ты погляди! — сказал, присвистнув, Хвостворту — Брат! Да ты, ни дать-ни взять, настоящий большой боярин! Смотрю на тебя, и прямо дрожь берет! Щас начнешь распоряжаться: принеси-поди-подай!
Сам Хвост отобрал себе столько оружия, что было непонятно, как конь понесет его в бою! За дерзость и смелость у хутора, князь разрешил ему брать сколько угодно. Хвостворту, вдобавок к панцирю со шлемом, мечу со щитом, копью и булаве, прибрал еще лук со стрелами, которыми даже не умел стрелять («научусь как-нибудь!»), топорик в одну руку, кривой длинный нож, большой колчан сулиц, доспех для лошади, и длинную пеструю попону. Хотел взять еще аркан, чтобы как-нибудь научиться набрасывать его врагу на шею, но потом передумал.
Пила, в отличии от брата, такой богатой и полезной в бою добыче не радовался. Вечером, еще до заката, он спросил Рассветника:
— Слушай, ты вот много знаешь. Как ты считаешь, правильно мы сегодня сделали, что убили пленников?
— Нет. — без сомнения сказал Рассветник — А ты почему спрашиваешь?
— Да я тоже подумал… Подумал, что так нельзя. Убивать раненных, связанных… Это… Не честно, что ли.
— А ты сам убивал? — спросил Рассвтеник.
— Нет. Хватит с меня и тех, кого там, в бою убил…
— А сегодня я и пленных убивал. — сказал ему витязь — Знаешь, почему?
— Почему?
— Потому, что сегодня так надо было. Плохо, не честно — да. Но надо. А раз всем надо — то и нам нечего быть в стороне. Мы сейчас здесь, в дружине — все как одно целое. Все делаем одно дело. Пока мы здесь, то и жить, и умирать нам тоже вместе. И убивать — что сражаясь в честном бою, что безоружных резать — раз надо — тоже придется вместе. А иначе получается, что мы, Небо даст, в бою себе заслужили честь и славу, а самую кровавую черновую работу сваливаем на других. Это бесчестие не меньше.
— Все равно тошно. — сказал Пила.
— Знаю. — сказал Расветник — Мне тоже тошно. Но сегодня там, как на весах, были — с одной стороны пленные табунщики, с другой — мы, ты, я, князь, весь полк, и вся страна, за которую мы тут бьемся. А раз так получается, то даже если нельзя, то все равно надо.
— Ясно… — сказал Пила хмуро — Я еще хотел спросить, про Клинка…
Пила оглянулся по сторонам. Клинка не было видно.
— Он там, возле хутора, меч сегодня сломал. Мне тогда показалось, как будто этот меч…
— Как будто он сдох. — подсказал со своей подстилки Коршун — Так это и не удивительно.
— Он и правда, живой был, что ли? Я помню, Клинок еще в Дубраве говорил, что-то про мечи, которые злыдни носят…
— Вот, что: — сказал Рассветник — Пила, да и ты, Хвостворту, подойди-ка сюда. — подозвал он второго дубравца — Клинок сам про это не в жизнь не расскажет. Но вам для дела может понадобиться, поэтому слушайте:
И Рассветник рассказал Пиле и Хвостворту о большой беде своего названного брата. Говорил он очень коротко, и без многих подробностей, которых Клинок вообще никому не открывал. А если бы у него, Клинка, самого было желание рассказать все как было, то история была бы вот, какая:
В первые годы княжения Светлого я жил в самом Стреженске, в кузнечьей сотне, недавно вышел из ученичества, и своей мастерской у меня пока не было. Я тогда жил у наставника, прямо в кузнице, там же по привычке и ел, и спал, весь год ходил черный как черт, отмывался только перед поединками. Но на это жаловаться мне было — глупость, потому что мой наставник был — знаменитый на весь Стреженск мастер-клиночник Шмель — любой матерый кузнец, у которого и свой двор, и кузница, и рабы, и тот бы не отказался пожить у него год-другой в ученичестве, где-нибудь под лавкой поспать. Так я и жил — вроде уже готовый мастер, но своей работы пока было немного, так я больше помогал Шмелю, и заодно продолжал у него учиться. Шмель мою работу хвалил, и другие старые мастера тоже. Говорили, что с годами из меня выйдет первейший клиночник. Потом уже, в начале Позорных Лет, я поставил свою мастерскую — не мастерскую, а горнило под крышей на четырех столбах. И от наставника перешел в свой дом — маленький, убогий домишко, но все же свой. Я думал: «лиха беда — начало!» В себя я очень верил, и верил, что всего со временем достигну своими руками. И так, вроде, и шло сначала — скоро большие господа стали и ко мне присылать заказы. Без работы я понемногу перестал сидеть, и уже во всю думал, что вот-вот сломаю мою конуру, и начну на ее месте строить хоромы.
И вот как-то раз ко мне с княжеского двора приезжают, да не абы-кто, а один из колдуновских злыдней.
— Ты — говорят мне — такой-то и такой-то?
— Ну я. — говорю. А у самого душа в пятки ушла. Шутка ли! Что этому черту полосатому от меня могло понадобиться! А он мне говорит:
— Собирайся. Сейчас поедешь с нами на княжеский двор. Есть для тебя работенка.
