Сам князь, вместе со Старшим, с Львом, его сыном — нынешним великим князем, с другим княжичем, Мудрым, и еще нас дюжина, подошли к самой пещере. У входа стоял злыдень с тремя дружинниками, готовые к бою. Князь велел им свои именем сложить оружие, те не двигались, и слушали, что на это злыдень ответит. А злыдень им кричит: «Князь вам не указ! Вы Яснооку служите, бейтесь за него!» Тут один из наших подгадал миг, когда злыдень к своим обернулся, да врубил ему палицей, попал в плечо, так что тот меч выронил. Другие подскочили и закололи злыдня, а остальные его слуги тут же оружие побросали. Их схватили.
Трое наших тут же бросились в подполье. Старший только и успел им крикнуть вслед: «Стойте, мол, дурни!» а они уже скрылись внизу в темноте. Старший тогда велел никому больше вперед него не лезть, а собрать огня побольше, и сам первый стал спускаться вниз с факелом. Князь за ним, потом Лев, потом Мудрый, и другие.
Шли мы глубоко вниз. Под нами — земляные ступеньки, а проход — не шире двух локтей, высотой на пол-локтя выше моего роста. И не было ни холода, ни плесневого запаха, как в обычных ямах, а затхлый, спертый дух выходил. И тьма вокруг нас все гуще и гуще. Так, что факела у нас в руках стали светить еле-еле: спину, кого впереди идет, и то было не видно. Потом и вовсе, даже сам огонь становилось еле видно — гореть горит, а не освещает ничего. Но Старший только скажет: «Черная мгла, расступись перед белым светом!» — и опять станет светлее. Так мы подошли к тем трем, которые вперед нас убежали. Лежали они бездыханные, и факела их погасли — колдун их задушил тьмой. Мы испугались, но делать нечего — перешагнули через них, и пошли дальше.
Наконец вышли со ступенек в самую нору. Широкая она была, или нет — даже не знаю, наш огонь ее до стен не освещал. Вступили туда и толпились на пороге с ноги на ногу. Спереди одна темнота, по бокам — тоже. Никто не решался двинуться.
Тогда Старший шагнул вперед, факел у него в руке загорелся ярче, и увидели перед собой стол. А за столом он самый сидел: худющий как скелет, бледный как сметана, плешь блестит от огня лучше зеркала, бородишка как пакля драная, из четырех волосюшек. Тряпье на нем наполовину истлело. Сидит вот этот Ясноок и являет свои ясные очи: уж не знаю, высохли у него зрачки от вечной тьмы, или он их так закатил, только сидел и пялил на нас пустыми бельмами. Чертов таракан подпечный!
Однако, пока он так смотрел, никто не смел к нему двинуться. Только Старший опять шагнул вперед, поднес огонь почти к самой его лысине и говорит:
«Взгляд колдовской отверни от света!»
И тут пещерник закряхтел своим голосом крысиным, мерзко так: «Вижу, князь, — говорит — печать смерти на твоем лице. Не успеешь ты увидеть, как твой род, и земля сгинут в крови и пламени. Я — увижу» Вот ночью меня разбуди, хоть через сорок лет, я и тогда это повторю все слово-в-слово! Как вспомню его, так до сих пор он перед глазами встает, явнее чем ты, пильщик, сейчас, и его голос так же слышу!
Сказал так Затворник, голову положил на стол, и закрыл зенки. А великий князь подошел к нему, и первый ударил, попал булавой в самое темя.
Тут и мы как очнулись. Бросились все на старикашку и давай его бить. Били за страх, который здесь пережили, и за весь, что был пережитый раньше. За трех товарищей задушенных и тысячи всех, что он оклеветал и погубил. Били и топтали за все годы, что он уродовал нашу землю. За замученных, за проданных, за города и села… Мертвого уже, и то били — так ненавидели его, даже мертвого! И боялись…
Потом поволокли по ступенькам наружу, голову насадили на копье, тело к седлу привязали и так помчались гурьбой по городу. И кричали: «Вот он, затворник! Вот на пике его башка!»
А в городе что творилось! Словно праздник какой-то! Народу на улицах тьма: смеются, поют, князя славят, обнимаются! Другие плачут на радостях. Музыканты играют. Дворы колдуновых слуг громили, а им самим все в это утро припомнили — кого дома в посели прибивали, кого выгоняли на улицу в чем нашли, и гоняли по городу! К седлам их привязывали и скакали с ними по всему Стреженку — людям на радость. Их воплей и слышно не было за всем весельем! Такая радость и облегчение было всему народу!
— Да уж, это и я помню. — согласился Пила — Я тоже этого дня ни в жизнь не забуду! В то время как раз такая вот колдовская моська, про что вы рассказывали, строил себе двор в Новой Дубраве. И всему городищу поэтому работу назначили — кого на стройку туда, кого в извозчики, кого еще зачем-нибудь. Бескорыстно, конечно. Мы, как обычно, доски пилили. Месяца два пилили. Столько их наделали, что на нашей телеге и в три раза было не отвезти. Взяли взаймы огромный воз, да еще коня в придачу к нашему. Отец поехал, и я с ним тоже. Вот, везем. На полдороге остановились ночевать возле обрыва, вроде того что у нашего городища. Костерок разожгли, поужинали. Спать собрались уже.
