С последним лучом солнца город снова погрузился во тьму — такую же, как в первую страшную ночь осады. Мигом почернели и небо, и окоем вокруг. Город промолчал. Как и в последние ночи, разом наступившая мгла не вызвала теперь ужаса, но тревожнее все же стало всем. Люди почти не говорили меж собой, стояли на стене как вкопанные, уставя глаза сквозь бойницы в черноту. Кто сидел внизу — те глядели себе в ноги или на играющие языки костров. Рокот приказал бросать за стену побольше огня, чтобы не прозевать приступ, и вал худо-бедно освещался. Но это тоже не очень-то ободряло. Страх снова начинал просачиваться в город…
Было и другое: Поля и холмы вокруг Каили так же потемнели, но из ыканских стойбищ через черную колдовскую стену пробивался свет огней, и в самих лагерях угадывалось непрерывное движение. У камнеметов, тускло освещенных множеством костров и факелов, не утихала работа. Метались без конца конные и пешие. Ревели волы, кричали погонщики.
Приходила время, в которое раньше меняли первую очередь сторожей… Молний стоял на забрале, уставив взгляд в темноту.
— Воевода! — сказал он негромко. — Слышь, воевода!
Костры у ыкунов в мгновение померкли, превратившись в едва заметные красные точки.
— А… — отозвался Рокот.
— Держись, сейчас дадут жару…
— Да, опять стрелять будут. Вижу.
— Нет. — сказал Молний — Вечером только примерялись. Теперь вижу, что они…
Последние слова Рокот не услышал.
В наступившей кромешной тьме раздался и понесся по округе крик — не человеческий, и не звериный, а такой сиплый хрипучий вопль, как скрежет пилы по шершавому камню, только при том еще втрое надсаднее, гнуснее — и громче всякого мыслимого голоса. Будто всякому слышащему через уши врезали по два сверла, в самые мозги! И те бояре, кто бежал в город из метельной бойни, узнали этот крик…
— Злыдень! — понеслось по стенам — Злыдень опять колдует, быть беде!
Как бы оправдывая эти слова, стена вдруг пошатнулась, да так, что люди на забралах чуть не повалились с ног. А через мгновение до башни Рокота докатился волной могучий громовой удар. Воины в страхе попрятались под бойницами. Стенания и крики донеслись от пролета, в который днем целились табунщики.
— Небо… — прошептал Рокот — Небо, что еще…
— Туда, бегом! — проорал Молний, и сам рванул с башни вниз по лестнице, минуя скачком четыре ступени за раз. Рокот поспешил следом.
Прибежав к месту, Молний с воеводой увидели толпу мужиков, подростков и баб, уже собравшихся у башен по обе стороны пролета. Протолкавшись сквозь них, и взглянув, воевода ахнул:
Рокот не мог себе представить удара такой силы, какой обрушился на стену, — она прогнулась вовнутрь больше чем на обхват. Укладка была наполовину разворочена. Бревна — одни сломанные в местах стыков, другие слетевшие с пазов, торчали из стены, как кости из огромной раны. Земля виднелась между них и сыпалась наружу…
Никто и слова толком не успел сказать, как снова взвыл в поле колдун-мара, и его вопль еще сильнее отозвался в городе, как будто нацеленный прямо в уши каильцам. Второй удар потряс стену, потряс землю! Воеводе показалось — весь холм подпрыгнул на месте. Снаряд угодил теперь левее и ниже предыдущего, и ослабленная первым ударом стена поддалась и накренилась еще больше.
Откуда-то из глубины своей утробы, должно быть — из печенок, Рокот выгреб остатки отваги, выбежал вперед, и подняв обнаженный меч, прокричал что было силы:
— Всем стоять где стоите! Всем стоять на местах! Сейчас третий ударят, тогда начнется! По местам всем стоять! Приготовится! Лишние прочь!
— Прощай, храбрый воевода! — негромко сказал Рокоту Молний — Небо даст, встретим утро!
— Прощай, добрый человек! Пусть…
Теперь уже Молний не услышал, что сказал ему на прощание боярин. Злыдень заголосил в третий раз, и третий удар, аккурат между двумя прежними — обрушился на стену! Колода пролетела прямо сквозь нее, разметав разбитую преграду, оставляя за собой черный дымный шлейф без огня. Разломанные бревна и комья глины размером с бочонок разлетелись во все стороны мелким мусором. На два пролета кругом все потонуло в облаке пыли, факела мерцали сквозь ее клубы, как светлячки в густом тумане. Голосили и визжали ослепленные, насмерть перепуганные люди.
— К пролому! — закричал Рокот, хватая воинов за шиворот и толкая к стене, в самую гущу пыльной завесы — К пролому, бегом! В бой! Где Большак!? Большак где!?
— Я, воевода! — раздался голос почти под ухом.
— Что делать? — спросил Рокот.
— Надо к дыре дорогу стелить, чтобы было удобней сражаться, а саму дыру перегораживать как-нибудь!
— Давай, давай! Людей бери, и бегом делайте!
