Плиний так и лучился от счастья, руководя этим скромным провинциальным обществом, крошечной копией далекого Рима. Здесь он был маленьким цезарем, отражением великого Траяна. К слову, выглядел Плиний куда лучше, чем в столице. Он только недавно вернулся с целебных источников, называемых Царскими, куда ездил вместе с женой в надежде, что поездка эта сделает его право троих детей не фиктивным, а вполне даже реальным[52]. Его юная жена также казалась счастливой, хотя уезжала из Рима несчастной и почти больной. По виду она была совсем девочка – с тонким личиком и белой кожей, которую местное солнце позолотило, заодно подрумянив щеки.
Несмотря на то что подано было всего шесть перемен блюд, обед прошел очень мило – особенно удались каша со снегом и сазаны из Никейского озера, коими это озеро славилось.
Зато роскошен был сам триклиний, перестроенный во времена Нерона, – тогда здесь появились новые мозаики и фрески, капители колонн засверкали медью, а кессонный потолок – золотом. И немудрено – ведь в те дни наместником Вифинии был сам Гай Петроний, прозванный впоследствии Арбитром изящества, человек, чья утонченность служила каноном при дворе. Но только до того дня, когда Арбитр перерезал себе вены по приказу Нерона, желавшего единолично устанавливать все каноны на свете.
– Жена у меня умница, – рассказывал Плиний. Он почти не прикасался к еде, только говорил. В своем роде это служило ему пищей. – Она читает все написанные мною речи, а когда я выступаю перед знатными горожанами, непременно сидит за занавескою и слушает. Сами понимаете, присутствовать открыто ей не позволяет скромность.
Юная Кальпурния, слушая похвалы, заливалась краской от смущения.
– Кальпурния моя – пример добродетельной матроны, вот о ком стоит писать стихи, а не смаковать те жуткие уродства, коими потчует нас Ювенал в своих эпиграммах, – поучал собравшихся Плиний.
– Никогда не поверю, что сам ты не баловался дерзкими стишками, – усмехнулся Приск.
Плиний неожиданно покраснел. Ну надо же! Вроде и не молодой уже человек, а смущается не хуже юной женушки.
– То лишь невинные шалости, – заверил Плиний. – И я никогда ничего не писал со злобою. Даже описывая мерзости, творимые страшным доносчиком Регулом, я говорил о тех делах не со злорадством, а с сожалением.
– Неужели ни на кого не можешь разозлиться? – недоверчиво покачал головой военный трибун.
Плиний на миг задумался.
– Да, случалось… Не без этого… – признался наместник почти шепотом и даже с некоторым смущением, но, по мере того как говорил, все повышал голос: – На кураторов здешних строек злился и злюсь. Воровство в провинции чудовищное, особенно в строительстве. Представь, дважды никомедийцы пытались возвести водопровод. Один раз – истратили более трех миллионов сестерциев – и соорудили несколько арок акведука из квадратных каменных плит. А во второй раз начали работы, вложили двести тысяч, но опять воды не получили. Какие-то старые плиты нам удалось пустить в дело, а прочие арки акведука я приказал достроить из кирпича – так дешевле получилось и быстрее. Наконец только в этом году появилась в Никомедии чистая вода. А где же три с половиною миллиона? Думаешь, мне удалось их отыскать? Как бы не так! – в сердцах воскликнул наместник.
Беззубый старик из городского совета оказался к тому же и глух – он безмятежно глотал паштет, пока наместник поносил его товарищей по буле в хвост и в гриву.
– Все кураторы строек при этом сами же члены городского совета, то есть перед собою отчитываются за воровство и вранье и друг друга покрывают, как легионеры щитами во время атаки. Так же точно обстоит дело и в Никее – возвели театр на болоте, и достроить нет никакой возможности – театр тонет, идет трещинами, а на стройку истрачено уже десять миллионов сестерциев! Десять миллионов! Вот так, дорогой мой Приск, буквально в болоте топят они миллионы – никому не на пользу.
– Ну тут ты неправ. Кое-кто пользу извлекает – для собственного денежного сундука, – заметил гость.
– О да! – вздохнул Плиний. – Про все их безобразия я отписал императору, и наш наилучший принцепс был страшно разгневан[53]. Он, разумеется, ждет от меня, что я найду виновных и накажу расхитителей со всей строгостью… – Наместник вздохнул. – Но, право же, куда проще схватить каких-нибудь беглых рабов и разбойников да наказать их плетьми или распятием, нежели вырвать из плотного змеиного клубка казнокрадов хотя бы одного.
– А нельзя этих ворюг как-нибудь заставить вернуть деньги? – мечтательно спросил Приск, понимая, что подобные мечты вряд ли сбудутся.
В ответ Плиний вздохнул еще тяжелее.
Ясно было, что завоевать еще одно царство куда проще.
Наутро, выслушав просьбы и отдав распоряжения секретарю, наместник пригласил Приска к себе в библиотеку – посмотреть на собрание греческих свитков и допросить наконец странного арестанта – то ли беглого раба, то ли посланца Децебалова, что был отправлен к Пакору еще в Первую Дакийскую кампанию и с тех пор так и жил на Востоке.
