Сирийская архитектура предпочитала классической строгости восточную пышность. Черепицу здесь непременно золотили, фасады зданий украшали пилястры, а в колоннах непременно прорезали спиральные каннелюры [69]. На фасадах – множество окон, как и множество дверей, в обрамлении колонн и арок, как будто в каждый дом входили не отдельные гости, но толпы. Повсюду смешение стилей и архитектурных ордеров – коринфские колонны дерзко сочетались с фризами дорического ордера, такое пренебрежение каноном могло бы вызвать удар у поклонника классической Греции.
Ночная Антиохия не походила ни на один римский город, здесь и ночью было светло – если не как днем, то как на закате – точно. В домах горели масляные лампы – они висели рядами в вестибулах и на балконах, порой спускались на цепочках сверху – казалось, это огромные светляки уселись на гибких побегах плюща. Сотни, тысячи огней отражались в бегущей воде фонтанов, вспыхивали на отполированном мраморе колонн. Окна обычно раскрыты – и внутри опять же десятки светильников дарили не желающему спать городу свой переменчивый свет. Сладостный чад, приправленный благовониями, плыл по улицам. От него кружилась голова, и всё слегка качалось перед глазами. Повсюду журчали фонтаны, в любом даже самом маленьком доме воды текло столько, сколько в Риме, наверное, было только в банях Траяна.
Город ни на миг не смыкал глаз.
С каждым мгновением на улицах становилось все больше народу, все громче звучал смех. Приску показалось, что никогда прежде не видел он столько юных прекрасных девушек и мальчиков с завитыми волосами. Тех, кто не молод, несли в лектиках темнокожие рабы, и блики света вспыхивали на их натертых маслом покатых плечах. Стая челяди, разряженная ярко и пышно, бежала следом за носилками.
«Если дождь тут идет, то наверняка только золотой», – подумал Приск.
Он со своими людьми выбрал гостиницу наугад. С дороги надобно отдохнуть, а поутру он встретится с Адрианом и уж потом попробует отыскать Филона, который после окончания Второй Дакийской войны жил в Антиохии. На то, чтобы снимать приличное жилье на долгий срок в этом городе, у Приска средств, разумеется, не было.
«А если Филон меня не приютит, придется быстренько собирать вещички да отправляться в лагерь», – подумал трибун.
Но в лагерь категорически расхотелось. Мысль о военных трудах в Антиохии казалась почти кощунственной. Напротив, как-то сразу сделалось легко, весело, все заботы отступили, будто к воздуху этого города был приправлен особый состав, прогоняющий беды, заставляющий забывать тревоги. Даже мысль о Кориолле и детях перестала тревожить. Письмо вскоре придет… и не о чем беспокоиться. Совершенно не о чем.
Всю дорогу до Антиохии Приск раздумывал, как представить украденный свиток Адриану, как исхитриться и устроить себе страховку вроде той, что планировали друзья отыскать у Плиния, но которой в Вифинии не оказалось.
Но так ничего и не придумалось – выходило, что, предъявив завещание Адриану, Приск отдавал себя на милость наместника Сирии. Поутру, посылая Максима во дворец наместника с известием о своем прибытии, Приск ощущал себя как человек, которого вот-вот выпустят безоружным на арену, где на песке разлегся голодный лев. А защиты на нем… да почитай никакой. Разве что пара скудных тряпочек под названием: былые заслуги клиента и преданность. Но опять же легкомыслие Антиохии подействовало на Приска самым благотворным образом, тревога отступила, и явилась уверенность, что лев глупого бестиария не тронет, они отлично поладят… почему? Да потому, что это Антиохия.
Максим вернулся после полудня и сообщил, что Адриан ждет Приска у себя во дворце. Причем одного. Времени до назначенного часа оставалось совсем чуть. Приск, уже с утра обрядившийся в доспехи и новый военный плащ, дабы не мешкая «выступить в поход», тут же отправился во дворец, по пути повторяя придуманную накануне краткую речь. Главное, говорить твердо, убедить Адриана в своей искренности и преданности. И еще в том, что Приск наместнику чрезвычайно необходим. Как и все его друзья из славного контуберния. Все будет хорошо…
