Тяжелая дверь отворилась, и Алена попала в святая святых, точнее — в пещеру Аладдина, и уже приготовилась расточать комплименты хранящимся в ней сокровищам.
Это было нечто вроде непременного ритуала: гость должен был восхищаться антикварными редкостями, а хозяин в ответ смущенно повторять: ну что вы, это ерунда… а вот это, пожалуй, и впрямь неплохая вещица…
Однако сегодня хозяин квартиры вел себя необычно. Он промчался мимо роскошного шкафа в стиле бидермейер, мимо пары кресел и круглого столика, выполненных в лучших традициях русского классицизма, и устремился в свой кабинет.
Алене ничего не оставалось, как следовать за ним, стараясь не отставать.
Войдя в кабинет, она бросила взгляд на письменный стол черного дерева в стиле «вторая готика», на китайские вазы, расписанные цветущими хризантемами и крадущимися тиграми, на развешанные по стенам старинные гравюры и картины и на венец этой коллекции — лаконичный набросок в резной раме, быстро и точно нарисованный заяц, наверняка эскиз к известной картине Дюрера. Эскиз и правда был мастерский, но когда она попыталась передать в словах свое восхищение, Левантович нетерпеливо отмахнулся:
— Позже, позже! Покажите же мне
Алена снова испытала что-то вроде дежавю, хотя и в несколько другом виде: ведь дежавю по-французски значит «уже видел», а в данном случае уместнее было бы сказать «уже слышал».
Действительно, только вчера в старом загородном доме покойного родственника она слышала, как искавшие ее бандиты говорили: «Только она может найти
Случайно ли такое совпадение?
Впрочем, Алена не имела ни малейшего понятия, о чем говорили те два бандита, а вот что имел в виду Левантович, догадывалась. Тем более что профессор тут же подтвердил ее догадку:
— Где та рукопись, о которой вы говорили по телефону?
— Ну, рукопись — это громко сказано. Всего лишь записка… всего несколько слов…
С этими словами Алена передала Левантовичу кусочек папиросной бумаги со странной надписью на неизвестном языке.
Профессор вцепился в этот клочок, как коршун. Нет, вовсе не как коршун — он держал странный листок с такой нежностью и бережностью, как будто это был его персональный пропуск в профессорский рай.
Оглядев бумажку вдоль и поперек, с лицевой и оборотной стороны, профессор неожиданно пустился в пляс.
Такого Алена никогда не видела! Пляшущий профессор, пляшущий специалист по мертвым и полумертвым языкам! Профессор отплясывал какой-то дикий, ни на что не похожий танец — возможно, так танцевали в Древнем Египте или в Вавилоне. Или в какой-нибудь дикой африканской стране.
Правда, Левантович быстро осознал недопустимость такого поведения в его возрасте и общественном положении, покраснел и прекратил плясать. Откашлявшись с самым смущенным видом, он повернулся к Алене и спросил дрожащим от волнения голосом:
— Аленочка, вы даже не представляете, что это такое! Вы не представляете, что вы нашли!
— Действительно, не представляю, — охотно согласилась с ним девушка, — но надеюсь, что вы мне объясните. Причем желательно — в доступной мне форме, без употребления ужасных лингвистических терминов вроде редуцирования и коннотации.
— Постараюсь… — неуверенно проговорил Левантович, — только сначала один, очень важный вопрос. Где вы это нашли и есть ли там еще что-нибудь подобное?
— Ну, это уже не один, а целых два вопроса. Но я вам на них, так и быть, отвечу. Этот листок я нашла на даче своего дальнего родственника, и больше ничего подобного там не было.
— На даче вашего родственника? — воскликнул профессор. — А не могли бы вы познакомить меня с этим вашим родственником?
— Вот этого, к сожалению, никак не могу. При всем моем желании. Этот мой родственник скончался, почему я и попала к нему на дачу — он оставил ее мне в наследство… вернее, это даже не дача, а просто старый загородный дом, где мой двоюродный или какой-то там дядя проживал круглый год.
— А вы уверены, что в том доме больше нет никаких других надписей на этом языке?
— Не знаю, — Алена пожала плечами, — я еще не все там тщательно обследовала.
— Так обследуйте все! — взмолился профессор. — Обследуйте все и, если найдете еще что-нибудь подобное — принесите мне! И вот еще что… этот ваш родственник — как его звали?
— Николай Михайлович.
— А полностью, полностью?
— Николай Михайлович Бодуэн де Кортне.
— Ну конечно! — воскликнул профессор, вскинув руки к потолку. — Ну конечно, так я и знал!
Алена испугалась, что Левантович снова примется плясать, и поспешила отвлечь его конкретным вопросом:
— Так все же, что это за записка? — Она попыталась опустить своего собеседника с небес на землю. — Что в ней говорится? И для начала — на каком языке она написана? На латыни? На греческом?
— Да, для начала… — протянул профессор Левантович, потирая руки, — вот именно, для начала… Для начала, деточка, эта записка написана не на латыни, и уж тем более, не на греческом. Она написана на языке лингва-франка.
— На каком? — переспросила Алена. — В жизни не слышала о таком языке!
