У меня не дрожат руки, я не быстрее дышу, я не думаю утонуть лицом в её волосах. Не думаю, как ладони могут скользить от шеи к лопаткам. Не думаю, как ладони могут от лопаток прошелестеть к её животу и прижать её ко мне.
Перепроверяю ещё раз затылок и за ушами, прошу посмотреть у меня для порядка. Поворачиваюсь к ней спиной, но начинаю смеяться: в этом марте у меня густая спутанная грива, бесполезно смотреть. «Наверное, бесполезно», — говорю через смех. Ева тоже смеётся, прячет смех во рту, смех становится от этого и груднее и животнее. Мне щекотно в уголках губ от её смеха.
Продолжаю смеяться, открываю перед ней дверь машины. Дожидаюсь, пока Ева удобно расположится в кресле и перепроверяю, что курточка её спряталась целиком и я не прижму её дверью.
Закрываю дверь. Едем на второе озеро.
Второе озеро — длинное, вдоль дачных посёлков. Сосновый лес на горке на одном берегу, сосновый лес на холме на втором берегу. Слева виден дачный посёлок, кажется, что до него можно добраться вплавь, но я знаю, что по пути будет тоненькая тропинка поперёк озера, где можно проехать на велосипеде.
Паркуемся за пляжем. Выхожу из машины, открываю Еве.
Песчаный пляж, никакого льда на нём, кустики разной сорной стойкой травы. Кабинки для переодевания и кирпичный туалет.
Лягушатник — огороженный для малышей участок мелкой воды, и шлюз между озером (слева) и полем, в которое шлюз может направить воду, когда будет нужно. Никакой трясины, никаких зарослей, никакого бурелома, ничего, где мне нужно её направлять и оберегать. Я делаю пару шагов и усаживаю зад на ближайшую травяную кочку на пляже. Пусть сама тут рассмотрит всё, что ей интересно.
В лесу меня было много и мне было рядом и тесно. Даже непристойно. Насколько непристойно? Если вы — гетеросексуальный парень, представьте себе подругу детства, с загипсованной рукой, и вы ей застёгиваете лифчик. Если вы — гетеросексуальная девушка, то вам — застёгивать молнию на брюках другу. Вот настолько.
А теперь, на этом пляже, мне можно отдалиться и посмотреть на Еву в мире, как на картину.
«Ева, лёд и камыш».
«Ева: следы на песке».
«Ева-ветер — и просто ветер».
Ёлки, как легко любоваться и радоваться ей…
Она скоро возвращается с осмотра — обычное дачное озеро. Садится рядом со мной на корточках, я посматриваю на неё сбоку и почти верю в её обычность.
— Я переплывал это озеро по короткой стороне, как лягушка, но без рук, — говорю. — Тут неглубоко и я хотел показать папе, насколько хороший я пловец… Сейчас думаю, что я бы серьёзно волновался, если бы мой сын плыл и голова его то под водой, то выныривает. Сколько тут от берега плыть до середины?… Минуты три-четыре. Только когда вырос, понял: это ж очень было, наверное, страшно для него… Дети, это конечно…
Замолкаю и Ева молчит.
— Давай тебе шлюз покажу, он такой… — не нахожу точного слова. — Впечатляющий.
На шлюзе приходится говорить громко — с шумом падает вода. И ещё, если смотреть вниз и говорить в то же самое время, то звук быстро гаснет в бетонном квадрате шлюза. Хорошо тут рассказывать тайны, никто не услышит. Так мы и делаем. Тайны — детские, но всё равно тайные. Не расскажу.
Можно уезжать. По дороге к машине я вижу, чисто гипотетически, что если кого-то сбросят в этот шлюз в марте месяце, то он не докричится и некому тут будет кричать. И останется он там на месяцы. Завожу машину и мы едем подальше и от шлюза и от этой чёрной живучей картины.
Мы едем по трассе минут семь, когда я вижу хромающую бабулю, которая идёт вдоль дороги. Идёт она, скорее всего, к электричкам. Здоровому тут идти час бодрым ходом, а ей, в таком состоянии, все два понадобятся. Выглядит она, словно часы с кукушкой, которые небрежно собрали и теперь непонятно, откуда — и когда — выскочит птичка. В городе я бы держал Еву подальше от такой бабули, да и сам бы перешёл на другую сторону дороги. Но на лесной дороге топать до электрички ещё два часа. Бабуля уже осталась позади, но я торможу и сдаю назад, чтобы предложить свою помощь.
Садится на заднее сиденье. Ездила в дачный посёлок проверять дом своей мамы — что никто не залез, что ничего не вытащили.
«Ой, да», — говорю.
Проехали полпути до электрички.
Думала, что не дойдёт уже.
«Ой, да», — говорю. — «Далеко идти тут, конечно».
Проехали полпути полпути — перекрёсток трассы и песчаной дороги.
Бабуля хочет знать, как нас зовут. Тут я хмурюсь. Отдавать наши имена почему-то совсем не хочется.
«Просто так потом вспомните, что хорошие ребята подвезли».
Не сдаётся, говорит, что хочет за нас помолиться в церкви.
«Ой, да всё хорошо. Ничего не нужно. Просто за хороших ребят помолитесь».
Место высадки пассажиров. Мы вернулись на заправку, где берёзовый сок и какао. Мне неспокойно с этой бабушкой. Можно, конечно, довезти её и до самой электрички, но я высаживаю её у заправки. Желаю ей доброго пути.
Мы пару минут смотрим, как она хромает в переход к электричкам. «Я чего-то не хотел, чтобы она наши имена узнала. Какая-то странная бабушка. Нормально, что не сказал?»
Ева говорит, что нормально, что не сказал.
Заезжаем на заправку в туалеты, оттуда — на разворот домой.
