Заправка остаётся за спиной, когда Ева спрашивает, нет ли у меня полотенца. Хм… В машине нет полотенца. На заправке могли быть полотенца, но мы уехали. Можем завернуть в соседний городок, в хозяйственный магазин. Или не завернуть в городок, найти следующую заправку и там купить полотенце.
Ева терпеливо выслушивает мои варианты, качает головой: — Нет. Никуда не нужно заезжать. Пропускаем городок, пропускаем заправку, обгоняем легковушки, грузовички и грузовичищи. Ева смотрит за окно, что-то ищет там или взвешивает какие-то гирьки в голове.
Наконец, спрашивает: — Скажи… А мы можем заехать на купель?
Уточняю: — На ту купель, которая у моста? Ту, которую мы проезжали?.
Кивает. Проводит языком по губам, словно встревоженная кошка, а не как-то по-другому.
— Да, конечно можем.
— А тебе не будет… неудобно?
Я никогда не видел купель. Я никогда не видел купель, где была Ева. О Еве и её местах я только слушал рассказы. Дворик её дома сегодня был вторым таким местом. В её родной далёкий город я бы сейчас отказался ехать — далековато. Но купель — вот она рядом и я могу решить, будет Ева на купели сегодня или нет. Уф, снова тесно.
Я мельком взглядываю на неё, быстро возвращаю внимание на дорогу: — Поехали. Покажешь, где сворачивать.
— Хорошо, — она спокойнее устраивается на сиденье и укладывает голову на изголовье.
— А полотенце? — я ищу взглядом поворот на какой-нибудь городок с магазином.
— Я вытрусь платком.
«Я вытрусь платком». Я оцениваю взглядом, хватит ли платка, чтобы собрать влагу со всей Евы — с головы до пят… Возвращаю внимание на трассу.
Ева указывает дорогу, сетует, что неудобно объясняет, а я предугадываю поворотики и согреваюсь тем, как я легко понимаю её объяснения.
Чтобы добраться до купели, нужно:
— свернуть с трассы на мост,
— сразу же с моста свернуть на трассу в обратном направлении,
— на ближайшем повороте свернуть направо на дорогу между листами железа,
— проехать посёлок,
— свернуть на ухабистую песчаную дорогу и проскакать по ней несколько занимательных минут,
— вывернуть наконец-то к стоянке купельщиков.
Тут тихо, ни птичьего шума, ни ветерка. Воздух холодит лицо. Чем ближе к купели, тем чаще под ногами попадаются наледи. Я даю Еве руку и мы так идём.
Домик из металлопрофиля. Похоже, что купель — это что-то внутри него. Рядом с домиком — родник. Рядом с родником — скамейки, расставленные квадратом.
Ева отпускает мою руку, открывает дверь в металлический домик, заходит внутрь и затворяет дверь. Я остаюсь у двери, не понимаю, что должен теперь делать. Надо, наверное, подождать… Осмотримся.
Вокруг всё топкое — ступить особо некуда: или сидеть на скамейке, или топать обратно. Или в купель.
Сидеть на скамейке. Широченная тишина.
В домике что-то легонько звякнуло. Наверное, пряжка ремня стукнулась в стальную пуговицу на брючках. Запоздало думаю, что если бы задался целью, мог расслышать ещё много чего. Как-то же снимался свитер? И что-то, что под свитером, тоже как-то снималось. Привстаю со скамейки… и мне становится неловко в то же мгновение. М-да… Если бы задался целью… Можно я ещё немного побуду нормальным человеком с другой какой-то целью?
Сажусь обратно. Родник, вон, занимательно журчит. Птицы тут звонко перекликаются. Пахнет хорошо — мокрой корой и тающим снегом.
Я слышу всплеск воды — кто-то побольше, чем уточка, погрузился в воду. Через пару мгновений — горячий, животный, звонкий женский выдох.
Так пленница выдыхает, когда ей развязали надолго зафиксированные руки — радость обретённой свободы и боль от прилива крови к онемевшим ладоням.
Так обожжённая под солнцем дурёха выдыхает, когда холодная сметана мажется на её зудящие плечи.
Так эта дурёха выдыхает, когда наутро тянет ненужный, отвергнутый кожей, шелестящий лоскуток где-то между шеей и плечом.
Боль.
Восторг.
Освобождение.
Снова всплеск и — через пару мгновений — выдох. Я сжимаю пальцами сиденье скамейки, вдыхаю сквозь зубы влажный воздух и сглатываю слюну.
Я прирос к скамейке.
Снова всплеск и — выдох, кажется звонче прежних. Я выдыхаю еле слышно. Улыбаюсь и качаю головой. Я обезоружен и наполнен радостью. Сижу дураком на скамейке, а пассажирка моя звенит весенней птицей, ограждённая от меня.
Проходит минута, проходит пять, я не слышу ни вжика молнии, ни звенька пряжки, ни стука каблучков. Я подхожу к двери, тянусь к ручке, но останавливаю себя. Щеколда на двери, с внутренней стороны. Сейчас вмешаюсь и нарушу что-то правильное, герой-спасатель.
Отхожу от двери, взгляд цепляется за листок с требованиями к посетителям. Я зажмуриваюсь и замедляю дыхание, пока сердце бьётся галопом. Замедляйся, драгоценное моё, замедляйся. За тонкой железной стенкой находится посетительница, которой, как и другим посетителям, запрещено окунаться в белье. Чем я заслужил такое? Я беззвучно смеюсь, запрокинув голову. Ну надо же!
Возвращаюсь на скамейку, выдыхаю и улыбаюсь. Проходит ещё пять минут. Думаю, что сейчас там за дверью надеваются джинсы и щёлкает пуговица на ширинке. Натягивается свитер и застёгивается молния куртки. Ничего страшного.
