— Я возглавлял группу захвата. Проникнув в расположение противника, мы залегли по обе стороны траншеи. Пролежали минут сорок — никого. Я уже собирался переменить место засады, как вдруг открылась дверь, которую мы раньше не заметили в темноте, и из землянки вышел немецкий офицер — мы это увидели на фоне освещенной двери. Он постоял немного, затем зажег электрический ручной фонарь и двинулся по траншее. Когда он был в двух — трех метрах от меня, я спрыгнул в окоп и вполголоса скомандовал: «Хенде хох!» Офицер выронил фонарь, который, упав на землю, продолжал светить. Я не заметил, как немец выхватил револьвер. По вспышкам вижу, что он стреляет в меня в упор. Он стреляет, а я стою... Наконец я пришел в себя, вторично со злостью крикнул: «Хенде хох!» — и кинулся к нему. Бросив револьвер, офицер поднял руки. Слегка оглушив его, мы начали вытаскивать пленного из траншеи, но дальше события стали развиваться не в нашу пользу. Из землянок выбежали солдаты, стреляя на ходу. В воздух взвились осветительные ракеты. Старший группы прикрытия дал сигнал к отходу. Пришлось пристрелить пленного и бежать к проходу в заграждениях. Группа прикрытия огнем прикрывала наш отход. Возвратились мы все, но многие получили ранения.
Вспотев от рассказа, Климов замолчал. Я спросил:
— А как нагрудники?
— Меня нагрудник спас. Немец в упор стрелял — и ничего. Затрясся он даже от ужаса.
Климову я дал крепкую взбучку, указал на непростительную для разведчика ошибку: в той обстановке не следовало подавать пленному команду «Хенде хох», а надо было сразу оглушить ударом пистолета или автомата, заткнуть рот, связать и тащить к своему переднему краю.
А нагрудники-панцири понравились разведчикам. Не одного бойца уберегли они от пули и ножа.
Пришлись они по душе не только разведчикам. Но внедрить их на вооружение было подчас довольно сложно. Во-первых, не очень-то было приятно таскать на себе в жару такую тяжесть, а во-вторых, не верили бойцы в надежность панциря. Сомнения необходимо было рассеять.
Круто взялся за дело замполит 65-го полка майор Мамаев. Когда панцирники по его приказу разыскали брошенные щиты, майор построил их и обратился к солдатам с такими словами:
— Кто храбрый, выходи! Сами увидите, что пуля отскакивает от щита.
Желающих долго не было. Потом один все же выискался. Раздался выстрел, парень упал как подкошенный. К нему подбежали. Боец лежал бледный, испуганный, но улыбался. Осмотрели щит. На нем оказалась только едва заметная вмятина.
— Падал-то для чего, дурень? — спрашивали «потерпевшего» товарищи.
— Небось упадешь: ударило по груди, как дубиной!
Панцири с тех пор никто не бросал. Люди поверили в них. Но майор Мамаев получил хорошую взбучку от политотдела за слишком «оригинальную» наглядную агитацию[28].
Наступил 1943 год. Все более очевидными становились признаки перелома в ходе войны. Напряженная организаторская деятельность Коммунистической партии по мобилизации всех сил народа на разгром врага, на перестройку народного хозяйства, на создание новой военно-промышленной базы на Урале, в Сибири, в Средней Азии давала свои результаты. Мы стали получать больше вооружения и боевой техники. С фронтов приходят радостные вести: наши войска успешно наступают под Ленинградом; на Волге окружены и уничтожены войска фельдмаршала Паулюса. Эти вести воодушевляют нас. У всех одно желание — стремительно наступать на врага.
Мы знали, что этого ждет от нас народ. Он ничего не жалеет для победы. Ежедневно, ежечасно мы ощущаем теплую и трогательную заботу тружеников тыла. Это истинные герои. В холоде и голоде, без сна и отдыха они трудятся и дают нам все, что нужно для победы: оружие, боеприпасы, продовольствие, а главное — душевную поддержку, самое нужное для бойца. Нас до слез трогают подарки, идущие на фронт. Откроешь мешочек, в нем шерстяные варежки или носки, связанные руками работницы или школьницы. Здесь же записка:
