Корделия вспомнила факультатив по истории войн 20-го века. На одной из лекций преподаватель, старенький согбенный профессор, автор объемных исторических монографий, демонстрировал своим слушателям мутные, черные-белые фотографии, позаимствованные из музея в Аушвице. После Второй мировой войны это местечко обзавелось очень недоброй славой. Там находилась «фабрика смерти» — концентрационный лагерь. На одной из этих древних картинок был запечатлен крематорий: приземистое кирпичное здание с двумя огромными трубами, из которых валил черный дым. Преподаватель ознакомил своих студентов не только с неподвижными свидетельствами, но и с отснятыми на древний пленочный носитель фильмами. На тех старых пленках черный дым застилал небо. Историк рассказывал, что дым от утилизированных человеческих тел был густой, жирный, а извергаемый пепел устилал почву на много километров вокруг. Мусоросжигатель второй мировой войны. Современные мусоросжигатели не устилают окрестности жирным пеплом. Из них не валит черный дым. Только время от времени вырывается струя горячего пара. Но их предназначение все то же — обращать в пепел пришедшие в негодность тела. Когда-то людей, а теперь — киборгов.
Никита опустил флайер у самой границы проплешины, там, где растительность брала буйный реванш. Посадочные огни флайера были погашены, тьма сообщнически скрадывала очертания. Сооружение в середине «пятна» было освещено на входе и по контуру. Аккуратное такое, матово-серебристое, почтенное и респектабельное, вроде похоронного бюро.
— А если обманет? — спросил Никита.
— Тогда сам себя накажет, — ответила Корделия, переводя комбез в режим «хамелеон». — Сказал, что прибудет на флайере компании к полуночи. Сейчас уже без четверти.
— Главное, чтобы не привез нам труп, — добавил Ордынцев.
Четверть часа прошли в молчании. Все трое напряженно прислушивались к шорохам в траве и далеким механическим голосам. Ждали гудения флайера.
— Кажется, летят, — тихо сказал пилот, привычно отделяя звук двигателя от нейтральной природной какофонии.
Пять минут спустя услышали Корделия и Ордынцев. Небольшой черно-белый флайер с логотипом «DEX-company» падал бесцветным болидом к центру проплешины.
— Пошли, — нетерпеливо приказала Корделия и попыталась выбраться наружу.
— Не торопись, — удержал ее майор. — Вдруг это не он? Или их слишком много. Если он держит слово, то не пойдем, а подгоним флайер.
Катафалк «DEX-company» аккуратно приземлился, но не вплотную к почтенному учреждению, а на полпути между ним и бессильно топчущимися у невидимой стены зарослями. С пассажирского места спрыгнула невысокая плотная фигурка. Ордынцев активировал прибор ночного видения, дающий шестикратное увеличение.
— Лобин, — констатировал он. — И с ним двое. Нет, трое…
Корделия активировала свой. Прибор окрашивал ближайший сегмент пространства в тускло зеленоватые цвета, но очертаний существ, населяющих этот сегмент, почти не искажал. Она отчетливо видела всех. Вот Лобин, в рабочем комбезе и в каком-то длинном фартуке поверх этого комбеза, будто принял меры для сохранения первозданной белизны выданной ему униформы. Вот еще двое. Тоже в рабочих комбезах с голографической эмблемой «DEX-company». Киборги. Равнодушные, будто пластиковые, лица. А вот третий… Комбеза на нем не было. Зачем смертнику комбез? Его одели в стандартную больничную рубашку с завязками на спине. Корделия вздрогнула. Она очень хорошо помнила эту отвратительный фасон этой рубашки. Сама носила, когда перевезли в госпиталь на Селене. На больничном слэнге именуется «распашонка». Кусок синей или зеленой ткани с прорезями для рук. В эти «распашонки» обряжают всех поступающих по «скорой» пациентов, сводя прежде лелеемую индивидуальность до полуголого стандарта. Уже не человек, не мужчина, не женщина. Больной. Тело. Без прошлого или будущего. Без имени. И даже, порой, без памяти. Те, кто одел этого третьего в госпитальную «распашонку», очень хорошо знали подтекстовое значение. Уже никто. Даже не киборг. Лабораторные отходы.
Из флайера он вышел сам. Вслед за двумя киборгами. Неуверенно сделал шаг. Покачнулся, оперся о блестящий бок летающего «воронка». Снова босой. Под ногами уже не металлизированное покрытие, а мелкие острые камешки. Он сделал еще один шаг. Прямиком к гудящему сооружению. Один киборг чуть приотстал, а второй, напротив, двинулся вперед. Корделия вдруг поняла что происходящее ей напоминает. Казнь! Она видела такое в старой архивной хронике. Именно так, к виселице, к костру, к стенке, в газовую камеру, вели осужденных. На старинных гравюрах приговоренные были одеты в схожую с этой больничной «распашонкой» одежду. Ее называли «саван». Уже не дожидаясь разрешения от осторожного майора, Корделия выбралась из флайера. Лобин заметил ее сразу.
— Стоять, — приказал он киборгам, когда те повернули головы к движущейся тени. В его голосе слышалось облегчение. Он вытер вспотевший лоб.
