― Нет-нет-нет-нет, — снова закачала та пальцем, а вместе с ним и рукой с ножом. — Творец завещал вступать в отношения только после брака! Ты же чтишь заветы Творца?
Борисов не ответил, но Пинки и не требовался ответ.
― Ах да, ты же Осквернитель, ты не можешь чтить заветы Творца! Ты очень, очень, очень плохой мальчик, Филч! — нож ее снова резанул Борисова, теперь уже ниже груди, затем еще и еще.
Пинки припала к ранам, облизывая их, затем выпрямилась, улыбаясь сладострастно:
― Но я чту заветы! Никакого секса до брака! А потом я тебя перевоспитаю! Очищу тебя от скверны и войду в историю Триэма, как величайшая святая!!
Борисов содрогнулся всем телом, в глазах Пинки пылало безумие и вожделение.
― Тебе, конечно, интересно, как я сумела так ловко заманить тебя в ловушку! — голос ее стал выше, появились визгливые нотки.
Борисову не было интересно, но, как уже говорилось, его ответ Пинки не интересовал.
― Этот дурак Людо хотел шантажировать тебя заложниками, но я сразу поняла, что нужно делать! Выждала момент, притворялась бедной блеющей овечкой, бее, беее, помогите, а потом появилась в нужный момент! О, как твои тролли жрали детей богов! Оо!!
Ноздри ее раздувались, грудь вздымалась, казалось, что она сейчас кончит прямо на месте. Нож ее сделал еще пару надрезов, добравшись практически до паха Борисова. Пинки слизнула кровь и неожиданно остановилась.
― Нет, нет, это неправильно, — забормотала она, — неправильно! Вначале мы должны поженииться!
― Конечно, дорогая, — как можно более мягким, несмотря на боль, сказал Борисов, — только развяжи меня, чтобы я мог поцеловать невесту.
― Нет! — взвизгнула Пинки. — Решил задурить голову бедной девушке? Проклятый соблазнитель! Осквернитель! Носилки сюда!
Тут Борисов осознал, что все это время дверь в камеру была открыта. И мало того, рядом с ней находилась масса народа, что, судя по всему, только дополнительно возбуждало Пинки. Затем эти мысли вышибло у него из головы, ибо на носилках лежал Бутка. Окровавленный, изрезанный, кажется со сломанными руками и выбитым глазом, но все еще живой.
― Брак заключается на небесах, и он должен быть добровольным! — Пинки шагнула к Бутке, нож в ее руках подрагивал, словно в предвкушении.
― Я согласен, — торопливо сказал Борисов, повторил громче. — Согласен!
― Ммм, и на что же это ты согласен? — Пинки подошла ближе, затем, словно вспомнив, что она не одна, рявкнула: — Все вон! И пришлите священника!
― Согласен добровольно жениться на тебе, — четко произнес Борисов, глядя Пинки в глаза.
― И занимать в семье положенную мне богами позицию, подчинения, послушания и перевоспитания, — добавила, потом бросила нетерпеливо: — Ну же!
От ответа Борисова спасло появление священника, пожилого, вздрагивающего от страха при каждом взгляде на Пинки. Поэтому он старался не смотреть на королеву, да и на Борисова тоже, ведь тот так и лежал, прикованный и порезанный. Пинки, радостно улыбаясь, держала в руке свечку, продолжая капать воском на Борисова. Также она подсказывала и переиначивала формулировки, и Борисов, кидая обеспокоенные взгляды на Бутку, вынужденно соглашался, цедил сквозь зубы формулы.
― Объявляю вас мужем и женой на веки вечные, пока Венедита не разлучит вас, — пробормотал священник.
Почти сразу же он вскрикнул, схватился за голову и осел на пол. Борисов, занятый звяком в голове, сообщавшим, что он стал королем-консортом Хмидии, проводил священника озадаченным взглядом, затем сообразил и мысленно выругался.
― Унесите эту размазню! — крикнула Пинки, склоняясь над Борисовым и сообщая. — Вот теперь жених может поцеловать невесту!
Целовалась она неумело, елозила губами, размазывая слюну, а Борисов, понятное дело, не рвался ей помогать.
― Да унесите же его и вообще уведите отсюда всех! — громко скомандовала Пинки.
Новый вал тел, суетливое исполнение, взгляды, полные страха, и Борисов мысленно подивился, как эту королеву еще не свергли. Буквально за несколько дней она умудрилась довести всех своих подданных! Возможно, это станет путем к спасению? Не вечно же он будет ходить, закованный? Борисов посмотрел на сияющее радостью лицо Пинки и содрогнулся: возможно, что и вечно.
Королева снова заговорила, подтвердив его худшие опасения:
― Быстрее! Быстрее! Вы мешаете нашей первой брачной ночи!
«Да что ж у меня все так через жопу», тоскливо подумал Борисов, и мысль его словно бы материализовалась. Едва дверь захлопнулась, Пинки деловито подняла крест с Борисовым, зашла со спины.
― Эй, эй, что ты там делаешь? — забеспокоился Борисов, когда с него сдернули штаны.
Отверстие в кресте (специально сделанное на заказ, понял Борисов, холодея) позволило Пинки смазать его чем-то прохладным, затем палец ее ткнулся в задний проход, словно проверяя на прочность.
― Готовлю тебя, — ответила Пинки. — Все мужчины — насильники, так мне говорила маменька, а уж Осквернитель — насильник вдвойне! Но я тебя перевоспитаю, покажу святость брачных уз! Покажу, что насиловать это плохо!
― Но ведь…
