В то время когда войска уже хозяйничали в крепости, в тылу нашего лагеря появилась бухарская конница, высланная эмиром на подкрепление гарнизона; за ней в расстоянии одного перехода следовали 2 тыс. сарбазов с 18 орудиями. Узнав о падении Джизака, эти войска быстро отретировались.
Густыми веселыми толпами возвращались солдаты в лагерь. Почти все ехали верхами, а многие, сверх того, вели еще в поводу — кто коня, кто верблюда или ишака, нагруженных разной рухлядью. Один солдат нес ребеночка, взятого из сострадания. Такое богатство, как здесь, еще ни разу не попадало в руки наших солдат. В числе добычи находилось богатейшее конское снаряжение, унизанное сердоликами и бирюзой; бархатные, расшитые золотом чепраки, туркменские кони; старинное украшенное камнями в золотой или серебряной оправе оружие, латы и шлемы с золотой насечкой, топоры с серебряными топорищами — это знаки власти; из одежды — нарядные кушаки с серебряными застежками и сумками для патронов, собольи халаты, крытые роскошными материями, мерлушечьи халаты, бархатные, вышитые золотом шаровары, такие же тюбетейки с зашитыми в них талисманами; наконец, цветные палатки и юрты с дорогим подбоем. Самую ценную и крупную часть добычи составляли все-таки кони. Их было так много, что стрелковый батальон вернулся в Ташкент в конном строю. Все остальное распродавалось на базарах, которые открывались после каждого штурма. Таким образом здесь, как и в других местах, мирные жители могли за самые ничтожные деньги вернуть большую часть своего добра.
Похоронив с честью убитых, всего 6 человек, отряд генерала Романовского вернулся в Ташкент.
Как ни велики были успехи русского оружия, но бухарский эмир все еще надеялся возвратить утерянное. Для того чтобы скрыть свои истинные намерения, а также исподволь готовиться к новой войне, он выслал в Ташкент Мусса-бека для переговоров о мире. Пока этот хитрый старикашка выпутывался и лгал напропалую, эмир нанял к себе на службу 10 тыс. туркмен, готовил свое собственное войско, а что хуже всего — подстрекал подвластных нам сартов к неповиновению, поджигал киргизов нападать на казачьи пикеты, отгонять у жителей скот: табуны. Так в сентябре (1867 г.) шайка киргизов захватила вблизи Чина- за артиллерийского поручика Служенко с тремя канонирами, которых отвезли в Бухару; здесь под угрозой смерти заставили их обучать войска, даже принуждали принять магометанство. На письмо полковника Абрамова эмир ни слова не ответил, как будто он его и не получил; наши караваны были задержаны, торговля с Ташкентом прекратилась вовсе. В ту пору в новом крае совершилось важное событие. Высочайшей волей все завоеванные земли получили отдельного начальника, вполне независимого, с званием туркестанского генерал-губернатора: то был Константин Петрович Кауфман. Явился он в Туркестан не с тем, чтобы продолжать завоевания, а чтобы его умиротворить, приучить к русским законам и обычаям, расширить торговлю, умножить промыслы. Таковы были благие намерения нового генерал-губернатора, внушенные ему нашим миролюбивым монархом, в Бозе почившим императором Александром Вторым. Случилось иначе, и Кауфману, подобно его предшественникам, довелось выдержать долгую, подчас тяжелую борьбу с хищными соседями, прежде чем приняться за успокоение края.
Туземцы называли его «ярым-паша», что означает полуцарь. Как и Михаил Григорьевич Черняев, первый губернатор Туркестанской области, Кауфман делил с солдатами труды степных походов, заботился об их нуждах, жил с ними одной общей жизнью, исполненной тревог и лишений. Оба они грозно и честно держали русское имя в крае, никогда не поступаясь достоинством России. Они не позволяли слишком забываться владетельным ханам, особенно Черняев; Кауфман, будучи по природе снисходительнее, поступал с ними помягче, но в Азии иначе понимают снисходительность и великодушие, свойственные народам образованным: их там принимают за слабость.
