При всей малочисленности русских войск К. П. Кауфман предпочел решительное наступление в долину Зарявшана, потому что оборона главнейших пунктов завоеванного края нисколько не обеспечивала от вторжения азиатских полчищ и, кроме того, служила в глазах неприятеля признаком нашей слабости. По понятиям азиатцев, кто заперся и ждет противника, тот, значит, бессилен, чтобы выступить ему навстречу. В половине апреля 1868 года Кауфман двинул войска на передовую линию, где они должны были сосредоточиться в Яны-Кургане, а вслед за ними выехал и сам. На переправе через Сырдарью его встретил отряд афганцев, нанятых эмиром для войны с русскими, но предводитель их, Искандер-хан, предпочел служить Белому Царю. Это был красивый мужчина, державший себя с большим достоинством. Завидев главнокомандующего, Искандер-хан слез со своего серого аргамака и почтительно поклонился. Когда генерал проезжал вдоль фронта, все афганцы, не шевелясь и приложив руки к своим разнокалиберным шапкам, провожали его глазами. Одеты они были очень бедно: в бухарских куртках, поверх которых висели отрепья солдатских шинелей, унизанных русскими и английскими пуговицами; многие были вовсе без обуви. Главнокомандующий обошелся с ними очень ласково и приказал зачислить желающих на службу. Пока отряд находился в движении, большая партия бухарцев сделала ночное нападение на гарнизон Джизака, расположенный лагерем у входа в ущелье. По тревоге войска живо построились, отбили нападение, а 2 сотни уральцев с ракетными станками пустились на рассвете в погоню. Бухарцы бежали более 40 верст. Война началась.
Тем временем в Яны-Кургане собрались все войска, назначенные в поход: 21 рота пехоты, 16 орудий, 5 сотен казаков, саперы, афганцы, джигиты для посылок, а всего 13,5 тыс., тогда как эмир располагал силами, вчетверо большими; но численность неприятеля уже не устрашала туркестанские войска. Они предпочитали походную жизнь мирным бивакам; последние изводили людей больше, чем самые дальние переходы, даже встречи с неприятелем. Солдаты и офицеры болели от непривычной летней жары, от непривычных дождей в остальное время года; батальоны, расположенные на передовых пунктах, переболели почти поголовно лихорадкой; в Яны-Кургане и Джизаке, кроме лихорадки, свирепствовала и горячка. Таким образом походы, битвы являлись порой желанной: солдаты весело готовили сухари, нагружали обоз, приводили в порядок оружие, обувь, походные мешки. Вот наконец все уложено и прилажено. Наступило утро 30 апреля. Войска собрались, помолились и выступили по дороге в Самарканд. День выпал жаркий, томительный. Сначала шли перевалами, с одного на другой, а потом вышли на ровную степь, где, кроме травы, ничего не росло. На первом привале воды не оказалось; только что хотели сниматься, как дали знать о приближении бухарского посла. Это был знакомый уже мирза Шамсутдин, два раза бывавший в Ташкенте. Главнокомандующий ему обрадовался, потому что надеялся получить наконец мирный договор, которого ждал более полу- года. Вместо договора мирза вытащил письмо от эмира, обещая, что договор будет выслан через два дня. Кауфман не принял подарков и приказал ударить подъем. Жара усилилась, пот катился градом, но солдаты сразу пошли шибко в надежде набрести на воду. В воздухе стояла гробовая тишина, лишь скрипели сзади арбы, да и те мало-помалу далеко отстали. Переночевали у кишлака, покинутого жителями, а на другой день отряд вступил в цветущую Мианкальскую долину. Начались сплошные сады, между ними поляны с густой сочной травой; в тени тополей, орехов, яблонь, вишен белели палатки. Эта часть Туркестана лучше всего сохранила тот вид, какой некогда имела вся страна от Ташкента до Хивы. В каждом саду, как бы на страже его, стоят аисты и от времени до времени постукивают своими длинными клювами. Хивинцы говорят в насмешку, что это постукивание заменяет бухарцам пение соловья. Один из кишлаков Мианкальской долины носит название Урус в память беглых московских людей, переселившихся сюда лет 200 или 300 тому назад; но однажды случилось наводнение или какая-то другая беда: несчастных переселенцев заподозрили в том, что они продолжают молиться христианскому Богу и что беда пришла от этого: их перерезали всех до единого.
— Что это? — спросил главнокомандующий, завидев в садах пеших сарбазов и конные толпы бухарцев со значками.
— Не знаю, — отвечал мирза Шамсутдин, еще недавно уверявший, что в Самарканде нет никаких войск.
Он просил позволения выехать вперед, узнать, в чем дело. Скоро вместо него явился новый посланный, Нажмутдин-ходжа, в белой чалме, в богатом атласном халате. Он подал договор за подписью и печатью эмира. Когда стали разбирать бумагу, оказалось, что она написана частью на персидском, частью на арабском языке, которого никто из переводчиков не знал. Однако все-таки можно было понять, что эмир изменил условия высланного ему договора в свою пользу; считал ли он себя еще достаточно сильным, или просто хотел протянуть время — осталось неизвестным.
