По приезде в Ташкент новый генерал-губернатор застал уже давно проживающего здесь в качестве посла эмира того же Мусса-бека. Этот хитрый старик, как истый азиат, двоедушничал, тайно сносился с эмиром и подговаривал наших солдат к нему на службу. Все усилия этого дипломата были направлены к тому, чтобы затянуть переговоры, а главное — скрыть истинные намерения своего повелителя. Последний же, не прекращая враждебных действий в виде грабежей и разбоев, продолжал упорно молчать, не отвечая даже на письма. Так дело стояло более года — ни мир, ни война; торговля прекратилась; разбои, грабежи, захват пленных — усилились. Тягостное для обеих сторон положение разрешилось наконец в Бухаре, и не в пользу мира. Надо сказать, что эмир давно истощил отцовскую казну и, чтобы ее пополнить, стал нажимать своих беков, т. е. областных правителей; те сделались еще придирчивее при сборе налогов, от чего народ обеднел, начал роптать; купцы, потерпевши убытки от прекращения торговли, хотя и молчали, но также были недовольны. Пуще же всех волновались улемы, а они в Бухаре составляли немаловажную силу, более грозную, чем даже войско эмира.
Наступал праздник Курбан-байрам, когда мусульмане, по примеру праотца Авраама, готовы принести наибольшую жертву. Улемы ждали, что в эти именно дни будет объявлена война, но двоедушный Музафар медлил, хитрил. Тогда на общем совете улемы восстали открыто и объявили его недостойным занимать престол великого Тамерлана. Эмир покинул столицу, бросился в одну сторону, потом в другую — в надежде, что народ его поддержит; и в этом он ошибся: в попутных городах народ от него разбегался, на ночлегах подбрасывали ему письма, угрожавшие смертью, если он не выгонит русских. Музафар покорился. Он собрал всех сарбазов и торжественно, как глава мусульман, объявил «газават», т. е. священную войну, когда всякий правоверный, способный носить оружие, должен спешить под зеленое знамя пророка, Ханы коканский и хивинский были приглашены также принять участие в предстоящей борьбе.
Раньше было сказано о составе и численности бухарских войск. Начальником всей конницы считался беглый урядник сибирского казачьего войска, в мусульманстве Осман. Он служил раньше коканскому хану, командовал между прочим, конницей в деле под Иканом, где отличились уральцы; при взятии эмиром Кокана Осман в числе прочих защитников подлежал казни, но хитрый казак умел полюбиться эмиру, так что тот назначил его беком. Подчиненные Осману войска отличались некоторым порядком и стройностью движений; обучение же бухарской пехоты не сделало никаких успехов. Когда нашего офицера Служенко заставили сделать смотр бухарскому войску, то на плацу он был встречен одним таким же пленным русским солдатом.
«Не погубите, ваше высокоблагородие, заставьте за себя вечно Богу молиться!» — умолял его шепотом пленник. Служенко спросил, в чем дело; солдат рассказал, что его заставили учить пехоту, а он, прослужив 12 лет в артиллерии, не знал никаких других команд, кроме употребляемых при орудиях; он учил только «жай!» (от команды «заря-жай!»), потом: «Первое! Второе!». Конечно, Служенко его не выдал, даже расхвалил до небес. Начальником артиллерии у бухарцев был наш же беглый артиллерист, а пехотой командовал турок Ходжа. Лучшей пехотой у бухарцев считались жители Шахрисябзя, родины Тамерлана — малодоступного горного уголка в долине Зарявшана. Шахрисябцы отлично стреляли, были храбры, подвижны, но они считались только союзниками, а не подданными эмира.
