В лагере, собранном у Киндерлийского залива, весело встречали предстоящий поход. Кавказцы были так настроены, как будто собрались на веселую пирушку. Музыка не умолкала ни днем ни ночью. В день Пасхи, после заутрени, все собрались у начальника отряда полковника Ламакина, возле кибитки которого были расставлены столы с пасхальными яствами для солдат и офицеров. В ту пору прошел слух, что состав отряда будет уменьшен. Казаки и офицеры со слезами просили Ламакина не наказывать их, взять всех в поход: «Мы сами пойдем пешком, потащим на лошадях на полмесяца овса, лишь бы нас взяли». В рядах дагестанского конно-иррегулярного полка находились старики, украшенные Георгиевскими крестами, сподвижники Барятинского, укротившего Шамиля. Эти люди не нуждались в обозе: несколько фунтов муки и чеснок — вот весь запас, с которым дагестанец проходит сотни верст. Пехотные солдаты твердили свое: «Бог даст, не посрамим свой полк!» Тут были представители старых кавказских полков, вынесших на своих плечах кровавые войны восьми десятилетий. Ламакин не устоял, сдался: состав отряда был оставлен такой же, как и у Маркозова, только орудий несколько меньше, всего шесть. Когда пригнали первую партию верблюдов, кавказцы, никогда их не видавшие, бросились из лагеря все до последнего навстречу странным животным, по виду свирепым, на самом же деле довольно кротким. Сначала никто не решался к ним подойти, но потом нашлись смельчаки, стали даже их трогать. Тощий и голодный верблюд зол; он ревет, если к нему подходит посторонний человек, а если тронет, то непременно обрызжет его жвачкой, что на себе и испытали наши смельчаки. Много им пришлось впоследствии повозиться с верблюдами, пока они с ними свыклись, стали терпеливо, с лаской обращаться, вовремя облегчать или поправлять груз, давать вздохнуть им. Впрочем, иногда и самый здоровый верблюд, без вьюка, ляжет, и уж ничем его не поднять. Тогда солдат становился перед ним на колени и усердно отвешивал поклоны, но когда и это средство не помогало, то вскакивали принимался бить верблюда, приговаривая: «А, и просьбы не слушаешь! Так вот же тебе!»
Из проводников один только киргиз, по имени Кобак Ермамбетов, знал путь в Хиву. Он вел войска всем на удивление, по прямехонькой линии. Был еще проводник Кал-Нияз Туркестанов, которого с пути отправили в Хиву с почтой. Он сбился с дороги и, чтобы утолить мучительную жажду, зарезал обеих лошадей; когда кровь иссякла, он зарыл почту в песок, повесил на палке свою шапку, чтобы можно было разыскать пакеты, и затем спокойно умер. Вообще, в хивинском походе между проводниками были люди, нам преданные и в то же время пылавшие местью к Хиве, где у них томились в неволе отцы, братья или дети.
14 апреля на песчаном пустынном берегу моря войска киндерлийского отряда, выстроенные покоем, благоговейно слушали напутственный молебен. «Мы идем за святое дело, — говорил в напутственном слове отец Андрей Варшавский, — выручать из неволи наших братий. И Христос сказал: "Нет выше любви к ближнему, как положить за него душу свою"». В тот же день первый эшелон выступил к колодцам Он-Каунды. Солдаты зашагали быстро, налегке, в гимнастических рубашках; кроме ружей, они имели при себе запас сухарей на 4 дня, мундир, шинель и сапоги.
Офицеры могли взять с собой несколько смен белья, мундир, пальто, запас чаю, сахару и табаку; о походных кроватях никто и не помышлял; сам Ламакин спал на простом войлоке; пищу ели все из солдатских котлов.
