— Никита вернулся? — спросил Костя.
— Честно сказать — не помню- замялся старик — мы их тогда в спешке проводили на Речной, я и не запомнил-
— Их всего трое было, и ты не запомнил? — недоверчиво спросил Костя.
— Не запомнил- нехотя признался Корязин.
Неловкая тишина.
— У нас раненый есть. Дрезину дадите довезти? — спросил Костя, вспомнив про того странного субъекта, которого он спас. Он явно храбрился, потому что Корязин не смог ответить на главный вопрос, мучивший его, и теперь Косте оставалось либо рассыпаться в догадках, либо на время попытаться отвлечься от этой темы.
— Не вопрос- ответил Корязин, переводя взгляд со своих ботинок на идущую процессию — Мить, вывези дрезину- Обратился он к молодому пареньку, который все это время подслушивал их разговор.
— Есть- ответил тот и побежал в сторону второго тоннеля.
Тот, второй тоннель, в который побежал Митя, не имел дверей или других проходов. Властям станции он служил как депо для дрезин, находящихся в распоряжении местного гарнизона, хотя конечно же все это не афишировалось, и из простых обывателей об этом депо знали лишь единицы, остальные просто судачили и мучались загадками и фантастическими сплетнями.
В этот момент Вася и Прохор уже подходили в воронку, ведя за собой уставшую группу.
— Я их не припомню чего-то, это кто вообще? — уставившись на расплывшегося в кривой улыбке Костю, недоуменно спросил Корязин.
— Сейчас, я тебе ты даже не поверишь какую тайну расскажу, только ты тс-с-с — приставляя палец к губам и чуть ли не смеясь, ответил Костя. — Мы не одни в метро. Кроме нас в подземке еще сорок тысяч спасшихся есть- проговорил он.
Ответом ему послужил безумно-удивленный взгляд и отвисшая челюсть главы блокпоста.
— Да ладно!? — только и смог выдавить он.
— Торжественно клянусь… — кладя руку на сердце и лучезарно улыбаясь, отозвался Костя. — А вот теперь представь мое удивление, когда я все это узнал- похлопав Корязина по плечу, сказал Костя. — Ну хоть одна хорошая новость.
Впереди всей группы шествовал Сержант, и, похоже он был единственный, кто хоть как то смог, и вообще пытался, скрывать свои эмоции.
— Они настоящие? Не плод моего воображения или некачественной дури? За Соколом, что, правда есть жизнь?! — тараторил Леха, сбагривший своего раненого одному из солдат. Его брат шел за ним, что-то бурчав себе под нос, а Соня просто шла, широко раскрыв глаза и поджав губы.
— Ладно. Тут посидим, через пятнадцать минут пойдем. У нас как-никак финишная прямая- распорядился Костя.
— И когда ты только успел встать во главе отряда? — буркнул Сержант, так, чтобы его услышал только Костя.
Раненого положили на подкатившую дрезину, а сами разложились прямо на полу перед постом.
— Ладно, пойдемте- вставая с мешков, сказал Костя.
— Вован и Митя с вами пойдут, раненого довезут, да и дрезину назад вернут- сказал на последок Корязин.
Нога все еще ныла, но передвигаться уже можно было. Группа сошла на пути и двинулась вперед.
Кинув последний взгляд на Корязина, Костя обнаружил, как старика со всех сторон облепили оставшиеся солдаты, а тот, разводя руками, лишь невнятно пытался им что то объяснить.
И снова дорога. Бесконечное полотно стальных рельс, бетонных сводов и деревянных шпал. Тонкая струйка воды текла под ногами, будто бы куда то спеша. И без того надоевший пейзаж тоннеля, навевал сейчас еще большее уныние. Костя понимал, что сейчас нужно держать себя в руках, что подумать он сможет, когда придет домой. Но под давлением усталости, боли и озлобленности он вскоре сломался. Он пустил через себя поток мыслей. И первое, что ему взбрело в голову — осознание того, что большинство тех, с кем он полжизни плечом к плечу защищал станцию от мутантов, делал вылазки на поверхность, сейчас мертвы. Все мертвы.
И пусть смерть, которая траурным маршем выхаживает рядом с каждым жителем любой станции, следя за ним и готовая в любой момент забрать его в свою обитель, сейчас обычное дело, но смерть столь многих, столь близких, в столь короткое время… Костя шел, машинально переставляя ноги, его сознание сейчас витало где-то за пределами тела. Даже боль в ноге будто бы отступилась, сжалившись над и без того сейчас терзаемым человеком. Но могло ли это хоть как-то помочь, когда боль моральная, словно огромный камень, привязанный в шее обреченного быть утопленным, тянула душу ко дну. Жесткие веревки, которыми этот булыжник крепится к нутру, жали, душили его, заставляя душу щемиться в горькой агонии, которая, казалось, не отступит, пока полностью не утопит в себе сознание.
Костя понимал, еще тогда, впервые оказавшись на Белорусской, что кто-то из его команды уже полег костями, и сейчас отошел, как говорит старшее поколение, «в лучший мир». Но не все же! Слова командира блокпоста до сих пор стучали в висках, ежесекундно напоминая о себе. «Вернулось только трое». «А Никита?!» вдруг вспыхнуло в сознании. «Вернулось только трое». У Кости ком встал в горле, а самого его бросало то в жар, то в холод. Он машинально попытался оттянуть воротник, так душивший его сейчас.
— Что с тобой? — спросила идущая рядом Соня.
