Я беру банку с пивом из протекающего детского бассейна, наполненного льдом. Держусь чуть в стороне от толпы и пробираюсь к «выпуску» Альбион. Этот не скреплен, шесть картин приколоты булавками в ряд. На них портрет блондинки, Пейтон, и, несмотря на удушающую толпу и неизбежные тычки в переполненном зале, несмотря на музыку и шум разговоров, я ничего не слышу и не замечаю, глядя на эти работы. Это не отдельные части тела девушки, а цельный портрет, разделенный на шесть частей, я словно смотрю на отражение обнаженной натурщицы в шести разбитых зеркалах, читаю ее тело в шести главах.
Только на двух рисунках показано ее лицо, голова запрокинута назад как в припадке, выражение лица, словно у скульптуры «Экстаз святой Терезы» Бернини, и я понимаю, несмотря на искаженные кубизмом формы, что и поза повторяет «Экстаз святой Терезы», только без проказливого ангела, без прикосновения Бога. Администратор прикалывает у каждого рисунка оранжевые стикеры, обозначающие, что рисунки проданы. Двое других художников представляют свои работы. Один – газетные вырезки на стене, другой – несколько фраз, написанных на белой бумаге черным шрифтом «Таймс нью роман»: «Диспозитив, или Паноптикум».
Она здесь.
Я пропускаю момент ее появления, но замечаю, как меняется настроение в зале и все вокруг, какими бы модными и образованными ни пытались казаться, становятся тусклыми и пустыми, малозначительными. Я вижу ее за головами других, ее волосы выкрашены в цвет воронова крыла. Ее окружают друзья, она обнимает знакомых, как невеста – подружек на свадьбе. Она в белом платье, стянутом на талии черной лентой, но ее плечи, элегантная шея и руки чуть ли не бледнее белого кружева. На юбке два больших кармана, в каждом по букетику маргариток. Я съеживаюсь у стены – теперь, когда она здесь, все мои проблемы и желания кажутся такими неважными.
Первым делом Альбион разыскивает двух других художников, выставляющихся вместе с ней, они выглядят как школьники, впервые встретившиеся с женщиной. Она вручает каждому по букету и поздравляет их. Альбион выше всех присутствующих и с лебединой грацией наклоняется при разговоре. Она то и дело смеется.
Большую часть вечера вокруг нее толпятся поклонники. Альбион перемещается от одной группки к другой, принимает поздравления. Ее просят объяснить, кто на портрете, но вместо этого она говорит о технике и стиле, избегая упоминания о девушке. Люди называют ее Дарвин, а некоторые, вероятно, близкие друзья, просто Дар. Через несколько часов толпа редеет, но Альбион не уходит. И наконец она остается в одиночестве, делает паузу между разговорами и встает в очередь к столам с напитками.
Я жду в очереди позади нее. Ее собранные наверху волосы спадают шелковой волной. Альбион стоит так близко, что я могу до нее дотронуться, ощутить, что она здесь, в реальном мире, больше не иллюзия. Ее шея переходит в плечо идеальной линией, как у мраморной статуи. Неужели она реальна? Или у меня галлюцинации? По ее плечам рассыпались веснушки. Завитки волос на шее каштаново-рыжие. Я не знаю, что сказать, и потому говорю:
– Ворон и медведь.
Она отпрыгивает от меня, словно я ее напугал.
– Простите, – говорю я, словно могу взять свои слова обратно и найти другой подход – но уже слишком поздно. Я чувствую, что краснею и потею. Мне так много хочется ей сказать, но я могу лишь произнести: – Простите.
Она приходит в себя, как человек, пытающийся выглядеть достойно после публичного унижения.
– Это было очень давно, – говорит она, и в акценте слышатся нотки Западной Вирджинии или сельской Пенсильвании.
– Альбион? – спрашиваю я.
– Это ты его убил? – спрашивает она, теряя самообладание.
Она всхлипывает и захлебывается в гортанном смехе, больше похожем на лай, этот жуткий звук не может заглушить даже безумный грохот музыки. Кто-то из ее знакомых спрашивает, как она себя чувствует. Она стискивает челюсти и дрожит, кожа еще больше бледнеет, полностью теряет цвет, не считая алых пятен на щеках и шее. Она вытирает глаза салфеткой.
– Все нормально, – отвечает она.
– Нет, не я, – говорю я.
– Тогда чего ты от меня хочешь? Я не сделала тебе ничего плохого.
– Мою жену. Я хочу вернуть свою жену.
Эти слова усмиряют ее истерику. Она смотрит на меня налитыми кровью глазами и тяжело дышит, пытаясь разгадать, кто я такой и что мне надо, почему я здесь и почему ее обнаружили.
– Что-что? – переспрашивает она.
– У меня ее забрали. Забрал Болван. Я хочу ее вернуть.
Я дрожу и запинаюсь, и тоже начинаю рыдать. Рассказывать ей о потере жены – все равно что в первый раз признаться, что Терезы нет со мной уже десять лет, все эти десять лет я одинок. Я никогда так остро не ощущал отсутствия Терезы, никогда не признавался даже самому себе, что, если я и найду ее, то находить, в сущности, нечего.
– Может, вызвать полицию? – спрашивает ее какой-то тип.
– Нет, не нужно, все в порядке.
– Пожалуйста, – говорю я.
