Она знает местечко под названием «ТаиФун», но там нет мест, мы берем еду навынос, и Альбион предлагает пойти к ней домой, это прямо за углом. Там мы сможем поговорить. Мы стоим в очереди у прилавка, размышляя над тем, что скажем друг другу. Я расплачиваюсь и уже на улице спрашиваю, сама ли она шьет себе платья. Она говорит, что да.
– Наверное, ты многое обо мне знаешь, – говорит она.
– Не так уж много. Но кое-что.
– Шеррод рассказывал мне о тебе, – признается она. – Не могу утверждать, что он был обеспокоен, но он считал, ты можешь меня найти. Сказал, ты работаешь в Архиве, знаешь, как вести поиск, и сумеешь разобраться в его методах. Он считал, ты способен…
– Ты должна мне поверить, я не знал, что его убьют. Понятия не имел, что происходит.
Ее дом в запущенном состоянии. Обои в цветочек в лифте отслаиваются по швам, под ними виднеется бурый металл. Мы едем молча, слушая лязг механизма, пока двери со скрипом не разъезжаются в стороны. Альбион отпирает дверь квартиры и включает свет, мы входим в прихожую. Ее квартира – это просторный лофт, но мебели немного, только два парных дивана и кофейный столик. Остальное пространство отдано под студию, к кирпичным стенам прислоняются огромные холсты, рулоны бумаги и ткани, еще там стоят две швейные машинки и огромный книжный шкаф, сделанный из досок и кирпичей. У окна – рабочий стол, на нем ручки, чернила и кисти в керамических кружках и несколько листов бумаги.
– Ты здесь делаешь свои «выпуски»? – спрашиваю я.
– Да, вон там.
– А холсты?
– Купила их по случаю, хотела попробовать что-то новое. Но пока не попробовала.
В стенном проеме висит тюлевая занавеска, отделяющая кухню.
– Я приготовлю чай, если хочешь, – говорит Альбион.
– Было бы отлично.
Я иду за ней на кухню и спрашиваю, где она хранит тарелки. Раскладываю тайские блюда, пока она наполняет чайник и зажигает плиту.
– «Эрл Грей»? – спрашивает она.
Я отношу тарелки в комнату и ставлю на кофейный столик. Рядом висят дешевые часы из магазина сувениров – «Мы никогда не забудем» с изображением центра Питтсбурга. Каким-то образом вода в трех реках выглядит так, будто покрыта зыбью. Это единственное упоминание о Питтсбурге, которое я обнаружил. Уже одиннадцатый час. Альбион приносит чай на подносе и ставит рядом с едой.
– Ты мог бы уже приступить к еде. Она остынет.
Альбион наливает чай. В кухне она снова плакала. Потом включает музыку, Этту Джеймс, и мы молча едим, слушая мелодию. Радиаторы кашляют и шипят, но в комнате становится теплее. Альбион расспрашивает о Вашингтоне. Я спрашиваю о Сан-Франциско, и она говорит, что этот рай знавал и лучшие времена. Я говорю, что в Вашингтоне примерно то же самое, разве что он никогда и не был раем. После ужина я мою посуду, а она делает кофе, достает из шкафчика коробку лимонного печенья и наливает мне кофе с сахаром и молоком. Я делаю глоток.
– Я кое-что узнал о Тимоти, и это поставило моих друзей и родных под удар, – говорю я. – Не знаю, кто они и какое имеют отношение к тебе, но Тимоти и Уэйверли опасны.
– Да.
– Мне нужна твоя помощь. Вот почему я тебя разыскал. Расскажи мне о нем, чтобы я мог сложить вместе все детали и защититься.
– От них невозможно защититься. Что бы я ни рассказала, это тебя не убережет.
– Кто ты? – спрашиваю я.
И она рассказывает.
– Меня зовут Эмили Перкинс, – говорит она.
– А как же Альбион?
– Доктор Уэйверли находился под впечатлением от стихов Уильяма Блейка. У него есть поэма под названием «Видения дочерей Альбиона». Кажется, в честь этой поэмы он назвал свою яхту. У него был дом в Питтсбурге, куда он приводил заблудших девушек, и если те соглашались остаться, они принимали новое имя в знак начала новой жизни. Мне он предложил назваться Альбион.
– Это в Гринфилде? – спрашиваю я. – Дом с написанной на стене цитатой?
– Мы относились к баптистской церкви неподалеку, но финансировал все Уэйверли. А миссис Уэйверли руководила.
Я вижу, насколько этот разговор всколыхнул ее сердечную боль – она подносит чашку к губам, но не пьет, а рука дрожит.
– Сколько тебе было лет?
– Я была совсем юной. Родителей я не знала. Всю жизнь кочевала по приемным семьям, а потом меня приютила миссис Уэйверли. В пятнадцать и шестнадцать я была бездомной, сидела на мете и таблетках, вместе с группой ребят мы катались по округу Вашингтон и Западной Вирджинии, на несколько недель занимали заброшенные дома или старые амбары, а то и просто устраивались в лесу и взрывали себе мозг. Меня забрали за хранение наркотиков и признали виновной, но я была несовершеннолетней, так что меня отправили на реабилитацию. Там я начала себя резать, говорили, что я склонна к суициду. Когда мне исполнилось восемнадцать, меня перевели в психиатрическую лечебницу и назначили психотерапевта. Так я познакомилась с Тимоти.
– Он был твоим врачом?
