Они приходили каждую субботу и, прежде чем приступить, называли меня избранной, возлюбленной ученицей Христа, а потом мне приходилось слушать их молитвы обо мне, и Тимоти ждал, когда закончит Уэйверли, чтобы занять его место. У Уэйверли все происходило быстро, но Тимоти был груб и иногда не мог кончить, пока меня не ударит. Он сказал, что достанет мне перкосет[26], и всегда приносил таблетки. Не знаю, принимал ли ты перкосет, но я на него подсела.
Потом он присылал в мою комнату Китти, она спала в моей постели, присматривая за мной, чтобы ничего не произошло, пока я под кайфом. Она кормила меня с ложечки и убаюкивала, как дитя, иногда гладила по голове и плакала вместе со мной. Помню, от нее пахло какой-то мазью и лаком для волос, и я чувствовала, как ее колючие ноги прикасаются к моим, когда она прижималась ближе. Но она со мной разговаривала, шепталась со мной, когда мы лежали рядом. От Китти я узнала, что у Тимоти есть другая семья, что он женат. А до того у него была еще одна жена. В прошлом у него были какие-то проблемы…
– Когда ты переехала в квартиру в Полиш-Хилле? – спрашиваю я. – Именно там я начал тебя искать.
– Тимоти сломал мне руку. Из-за этого доктор Уэйверли попросил меня переехать. Он снял мне квартиру, оплатил занятия в колледже искусств. Тимоти по-прежнему меня навещал – внизу в доме было кафе, и мы пили там кофе и просто болтали. Он извинился за случившееся. Сказал, что ему нужно кое-что прояснить в жизни. Почти каждый вечер он оставался у меня допоздна, и я ему позволяла. Он ругал меня, если я возвращалась домой поздно или встречалась с другими друзьями…
– С Пейтон? – спрашиваю я.
– Это из-за нее он сломал мне руку. Ему не нравилось, как мы сблизились, он сказал, что я над ним насмехаюсь.
– Что произошло?
– Это случилось утром, когда у меня не было занятий. Тимоти приготовил завтрак и сказал, что хочет на мне жениться. Объявил, что ненадолго – уедет в путешествие на юг с женой и вернется новым человеком, свободным. Мы будем жить вместе до второго пришествия Христа. Я спросила, куда он едет, но он не сказал. Лишь сказал, что далеко. «На неделю или две, а потом я к тебе вернусь».
– Ты жена Тимоти? – спрашиваю я.
– Сначала всему пришел конец…
В тот день я умерла.
Умерла вместе со всеми, кого знала и любила.
Я была в центре города. В то утро у меня были занятия по фотографии моды, я работала с освещением. Стояла прекрасная погода, день прямо как весенний, несмотря на октябрь. Помню, стоя на углу бульвара Союзников, я думала о том, что, раз Тимоти уехал, нет нужды спешить домой, никто меня не ждет, мне хотелось сходить в галерею в Саут-Хиллсе, пройтись по бутикам – куда угодно, лишь бы не домой. В то время меня интересовал винтаж, и я иногда заглядывала в магазинчик «Авалон», хотя и не так часто, как в магазин в Сквиррель-Хилле. День был чудесный, помнишь? Я могла бы весь вечер просто гулять, если бы захотелось.
Я наскоро перекусила в кафе. Помню, как размышляла, на какой автобус сесть, потому что не так часто туда ездила и не знала маршрут. Я села в автобус, в тот день он был битком. Я даже подумала, а стоит ли ехать. Боялась реакции Тимоти, если он узнает, что после занятий я не поехала сразу домой, но я уже оплатила проезд и пробиралась по забитому проходу, между людскими ногами, рюкзаками и плечами, пока не нашла место, где можно встать. Я держалась за поручень и раскачивалась на каждом повороте. Я помню каждую деталь той автобусной поездки.
Автобус протискивался по центру города, на каждой остановке садились новые люди, оттесняя меня дальше назад. Лица пассажиров врезались в память. Мне они снятся, даже сейчас мне снится тот автобус. А в то время я гадала, почему все эти люди не на работе и куда едут. Я ездила на том автобусе в Архиве. Мне отчаянно хотелось снова увидеть этих людей, запомнить их – и они были там, прекрасно сохраненные в записи автобусной камеры. Я видела среди них себя и гадала, кто они, чем занимались и где были, прежде чем сесть на автобус в тот день.
Мы выехали из центра, следующая остановка была только после туннеля. Сидящая передо мной пожилая женщина цыкнула на ребенка напротив. Большинство пассажиров занимались своими делами, смотрели в окно или в стримы на сотовых. Мы пересекли мост Свободы, и внизу текла грязной лентой Мононгахила, а за моей спиной уменьшались в размерах городские небоскребы. Гора Вашингтон маячила впереди огромной тенью.
Помню, как мы нырнули в туннель Свободы, гладкую бетонную трубу, прорезающую гору. Солнечный свет померк и сменился неестественным флуоресцентным сиянием. Габаритные огни машин выглядели особенно ярко. И странные звуки – гул ветра и двигателей, как будто в коконе. Пахло выхлопными газами и затхлостью. Наступили сумерки. Там всегда сумерки.
