Это значило, что она готова во всем соглашаться с Двейном, готова ради него пойти на что угодно, делать даже то, что ей неприятно или трудно, и стараться что-то для него придумывать, доставлять ему удовольствие (хотя он иногда и не замечал ничего), в общем, готова даже умереть за него, если понадобится, – и так далее.
Она честно старалась жить ради него. Ни о чем лучшем она и мечтать не могла. И когда Двейн стал упорно говорить ей все назло, она просто потеряла голову. Он говорил ей, что все женщины шлюхи, что каждой шлюхе – своя цена, и что цена Франсине – стоимость закусочной с жареной курятиной, а такая закусочная влетит в добрых сто тысяч долларов, когда выстроят и стоянку для машин и установят светящуюся вывеску и так далее.
Захлебываясь слезами, Франсина несла какую-то невнятицу, стараясь объяснить, что она вовсе не для себя хотела эту закусочную, а для Двейна, что она вообще все хочет только для Двейна. Сквозь рыдания прорывались какие-то фразы:
– Думала, сюда столько людей ездит навещать родственников в тюрьме, думала, все они черные, а черные так любят жареную курятину.
– Ах вот оно что! Задумала открыть забегаловку для черномазых? – сказал Двейн. И так далее. Словом, теперь Франсина оказалась в числе тех сотрудников Двейна, которые поняли, до чего он может быть противным.
– Гарри Лесабр был прав, – сказала Франсина. Она прижалась к стене, закрыв ладонью рот. Гарри Лесабр, как известно читателю, был служащим у Двейна и любителем носить женское платье. – Он говорил, что ты очень изменился, – сказала Франсина. Она сложила ладони коробочкой у рта. – Боже мой, Двейн… – сказала она, – как ты изменился, как изменился!
– И слава Богу! – сказал Двейн Гувер. – Никогда в жизни не чувствовал себя лучше! – И так далее.
Гарри Лесабр в эту минуту тоже плакал. Он был дома – в постели. Он с головой укрылся алым бархатным покрывалом. Он был богат. Все эти годы он очень умно и выгодно помещал деньги в разные бумаги. Например, он купил сто акций компании копировальных машин «Ксерокс» по восемь долларов за акцию. С течением времени эти акции стали во сто раз дороже – просто, лежа в полной темноте и тишине сейфа, належали себе цену.
С деньгами все время происходили такие чудеса. Будто какая-то голубая фея порхала над этой частью погибающей планеты и махала своей волшебной палочкой над теми или иными контрактами, акциями, шерами и другими биржевыми бумагами.
Жена Гарри Грейс лежала в шезлонге, около постели. Она курила тоненькую сигару в длинном мундштуке, сделанном из голени аиста. Аистом называлась большая европейская птица; ростом она была все же вдвое меньше бермудского орлана. Когда дети спрашивали, откуда берутся младенцы, им иногда объясняли, что младенцев приносят аисты. Люди, дававшие своим детям такие объяснения, считали, что дети еще не доросли до того, чтобы разумно относиться ко всяким таким вещам.
И повсюду – на поздравительных открытках и всяких смешных рисунках – изображали аистов, несущих в клюве младенцев: пусть ребята видят. Типичный рисунок выглядел примерно так:
И Двейн Гувер и Гарри Лесабр видели такие картинки, когда были совсем маленькими, и, разумеется, верили в аистов.
Грейс Лесабр отозвалась с презрением о Двейне Гувере, считая, что Гарри напрасно огорчается из-за того, что Двейн перестал к нему хорошо относиться.
– Хрен с ним, с этим Двейном Гувером, – сказала Грейс. – На фиг весь этот Мидлэнд-Сити. Давай продадим эти дерьмовые акции и купим себе резиденцию на Мауи.
Мауи был один из Гавайских островов. По общепринятому мнению, это был рай на земле.
– Слушай, – сказала Грейс, – мы же с тобой единственные белые люди во всем Мидлэнд-Сити, которые живут нормальной половой жизнью. Ты не урод. Двейн Гувер – вот кто урод! Как потвоему, сколько раз в месяц он испытывает оргазм?
– Почем я знаю? – сказал Гарри из-под своего мокрого от слез укрытия.
Грейс громко и пренебрежительно заговорила о браке Двейна:
– Он до того боялся всякого секса, что нарочно женился на женщине, и слыхом не слыхавшей обо всем таком. Она готова была покончить с собой, чуть только про это
– А Олениха нас не слышит? – спросил Гарри.
– Хрен с ней, с Оленихой, – сказала Грейс. Потом добавила: – Нет, ничего Олениха не слышит. –
