Зачем он это говорит? Пожалуй, только для того, чтобы отвлечь барда от боли. Когда жрец Орайон пробыл на морозе слишком долго, и пальцы его рук были красными, а Иоланди приходилось лечить Орайона, тому было довольно больно практически весь процесс отогревания. И всё же, Йохан терпит. Послушно терпит, хотя мог бы послать Танатоса куда подальше… И даже не кричит — только стонет едва слышно. Должно быть, ему действительно очень больно. Что же… Когда они втроём доберутся до Меливерта, Йохан получит нужное ему лечение.
Тану совсем не хочется думать о том, что станет с ним и Хелен, когда они доберутся до Меливерта. Йохан, скорее всего, их покинет. Кому охота тащиться с двумя оборванцами, у которых даже взять нечего, если за ними охотится целый орден сумасшедших и невероятно сильных жрецов? Кому охота умирать за тех, кто тебе едва знаком? Толидо прекрасно понимает, что сам ни за что на свете не стал бы защищать Хелен, если бы это не было ему жизненно необходимым. И уж тем более не стал бы рисковать из-за неё жизнью, если бы она была случайной знакомой.
Йохан оставит их. Как только они доберутся в Меливерт. Или даже раньше. Он бард. Для таких как он всегда найдётся работа. Если уж Меливерте отнесутся прохладно — Йохан просто потащится куда-то ещё. И всё равно — найдут ли его жрецы или нет. Потому что вряд ли им даже в голову придёт, что кто-то забрался тогда в орден. Йохан будет преспокойно блуждать по деревням и городам — а, возможно, ему даже повезёт, и он окажется в каком-нибудь замке — со своей мивиреттой и рассказывать свои сказочки. Ну и петь, конечно. Люди любят, когда другие поют.
— Знаешь, Танатос, я даже рад, что вы оказались там… — говорит Йохан задумчиво. — Мне было так одиноко… Лучше быть снаружи с кем-то ещё, чем в самом тёплом месте одному.
Танатос категорически не согласен с ним на счёт одиночества. По правде говоря, одиночество в жизни Толидо всегда было тем, что ещё можно было назвать приятным. В одиночестве можно было думать о чём угодно, не боясь разоблачения, можно было шептать что угодно, не боясь быть услышанным, можно было ненавидеть, радоваться, мечтать — всё сразу… И никто никогда не замечал этого.
Танатос Толидо отдал бы всё, чтобы на некоторое время оказаться в одиночестве. Чтобы изучать — спокойно, а не втихаря — старинные фолианты… Бывший послушник не любит сказки. Нет, послушать страшилки или ещё что-то в таком духе было весьма интересно, но сказки… Взрослые вкладывали в свои истории мораль. Но Тан давно уяснил одно — в жизни морали не существует. Как не существует и героев…
В жизни встречаются только злодеи.
Йохан кажется благодарным за то, что Танатос немного отогрел его ноги и отыскал в куче совершенно ненужного хлама на втором этаже сапоги, тёплые штаны и кусок ткани, который можно было использовать для перевязки. Впрочем, все люди кажутся благодарными и хорошими. До поры до времени.
Впрочем, Тану плевать на всё это сейчас. Ему нравится этот бледный и худощавый мальчишка, который помог ему и Хелен добраться, по крайней мере, до Тивии, который помог зажечь огонь в очаге и накрыл Хелен плащом… Поэтому Танатос решает, что неплохо будет рассказать Йохану о том, что именно ему следует делать до и после того, как он доберётся до знахарки в Меливерте.
— Давай будем друзьями? — просяще выдыхает бард.
Танатос Толидо внезапно забывает всё, что он хотел сказать до этого. Слова словно застревают в горле. Какое страшное слово — друг. Ужасно липкое, ужасно холодное, невыносимое… Тану совсем не хотелось бы его слышать. Вообще. Не только сейчас… В принципе. В ордене ни у кого нет друзей. Ни у магистров, ни у жрецов, ни у послушников. Есть приятели, есть знакомые, есть враги, но… Друг это намного хуже, чем враг. Хотя бы из-за доверия.
И бывший послушник отшатывается от Йохана после этих слов. Ему хочется огрызнуться, закричать, что никакой друг ему не нужен, что он привык быть один, что так надёжнее, безопаснее… Что в ордене ни у кого нет друзей, а у кого были — те покоятся на дне шахты. Потому что их предали. Потому что никому нельзя доверять. Даже тем, кто зовёт себя другом. Тем более тем, кто зовёт себя другом.
— Я… Извини… — бормочет Танатос и отходит к окну. — Я не могу быть твоим другом, Йохан. Не могу! Извини…
Послушнику становится несколько тяжело. Почти грустно. И к горлу почти подступают слёзы, которых мальчик сейчас не может себе позволить. Он мог бы разреветься, лёжа в полном одиночестве где-нибудь в укромном уголке в ордене, но не теперь, когда на него кто-то смотрит.
Потому что слабость — тоже доверие…
***
Хелен не хотелось уходить из Тивии. Не хотелось просыпаться. Не хотелось покидать дом, в котором было куда теплее, чем на улице. Не хотелось снова оказываться среди снега и колючего ветра. Девочке хочется остаться… В тёплом доме, на лавке, которая пусть и не такая удобная, как привычная ей кровать, но лучше, чем холодный снег, чем вечные сугробы, через которые приходится пробираться, порой проваливаясь в них по пояс.
