Метель воет и стонет, словно мать, отрывающая от своего сердца любимое дитя. Метель плачет и рыдает, словно не хочет отпускать его, Вигге Ярвинена. Седая птица когда-то приучила Вигге верить в приметы и своим предчувствиям. Не безошибочному охотничьему чутью, которым руководствовался Роальд, а чему-то куда более тонкому, едва осязаемому. Она когда-то учила его читать знаки в дуновении ветра или шорохе.
Метель воет, и Вигге от этого совершенно не хочется уезжать из родного поместья. Ему всё кажется, что в его отсутствие должно произойти что-то нехорошее. Ярвинен старается отогнать эти мысли прочь от себя. Не дело это — предаваться сомнениям в час, когда мир летит в Бездну с поразительной скоростью. Нельзя быть таким эгоистом. Нужно думать не только о себе и своих предчувствиях, которые сбывались не слишком-то часто. Он не был тем, кому были открыты тайны судьбы. Таким человеком была Птица. Он же был просто Вильгельмом Ярвиненом. Разве имел он право верить стонам вьюги? Разве имел он сейчас право поступить не так, как следует?
В Биориге слишком мрачно и слишком тихо. В коридорах не зажжён ни один фонарь, но Вигге прекрасно знает, что любой из Ярвиненов неплохо видит в темноте. Звенящая тишина и темнота… Это казалось бы Вильгельму Ярвинену прекрасным, если бы дурное предчувствие не сковывало его грудь. И дело было даже не в самоуверенном князьке с Сизого кургана. Ну что может сделать Ярвиненам этот Нариман? Попробовать взять Биориг измором? Внутри поместья есть небольшое озеро, которое черпает воду из подземных источников, а запасов еды хватит на долгие десятилетия. Взять Биориг штурмом князь Нариман не сможет. Вигге поставил такие защитные заклинания, что ни одной магии и ни одному оружию их не пробить. У князя, конечно, будет небольшой шанс через год, когда щит на некоторое время спадёт, а Вильгельм будет его обновлять, но это едва ли займёт больше часа. Уж час Ивар с Роальдом как-нибудь продержатся, да и Хальдор вовсе не такой дурак, каким иногда кажется. Вильгельм считает, что беспокоиться просто не о чем. Нариман умён. Он никогда не пойдёт на заведомое поражение. Он может пойти на риск только в том случае, если у него будут хоть какие-нибудь шансы одержать победу. Нариман не будет рисковать всем, что он смог обрести.
Утро. Ещё слишком рано. Скорее можно назвать это время суток ночью, чем утром, но Вигге привык вставать так рано. Особенно когда ему нужно куда-то уезжать. Деифилия слишком хорошая девочка, чтобы бродить по поместью в такое время. Она спокойно спит в своей кровати — как и каждый ребёнок, совесть которого чиста, а тело не обременено никакой болезнью. Деифилия спит, как и каждый послушный ребёнок её возраста. Вигге тихо заходит в её спальню, чтобы положить на прикроватный столик маленький кулон из сапфира. Она просила принести ей что-нибудь из украшений. Ей так хотелось оказаться взрослой… Вильгельм Ярвинен привык видеть в ней себя — послушного, хорошего ребёнка, которому изредка хотелось бунтовать, совершать глупости и чувствовать себя самым обыкновенным и самым уникальным одновременно.
Он хочет было поцеловать её в лоб, но отказывается от этой идеи, опасаясь, что племянница проснётся. Вигдис и Ульрика потом на пару будут на него злобно смотреть, если сейчас он разбудит девочку. Косы Деифилии растрепались, а сама она во сне выглядит сущим ребёнком. Маленькая и совершенно беззащитная. Вигге грустно от мысли, что когда-нибудь ей, должно быть, придётся стать такой же бездушной стервой, как её тётки или мать. Вильгельму Ярвинену не хочется дожить до тех дней, когда эта трогательная девочка, прижимающая к себе куклу во сне, превратится в строгую ледяную женщину, которой будут безразличны чужие — и свои тоже — чувства. Превратится во вторую Ингрид или во вторую Вигдис… Вигге усмехается мысли, что всей душой надеется, что не во вторую Ульрику.
