– И все-таки, – сказал я. Теперь я уже понимал, что очень многие из этих ребят когда-то знали Дэнни. Может, этот мирок и не такой крошечный, как тот, где я вырос и где все ходят в одну школу с первого класса до последнего, но почти такой же замкнутый. Если моя игра их не убедила, я должен знать об этом.
– Ну ладно, только имей в виду, приятного тут мало, – сказала она. Я кивнул, и она продолжала: – В основном разговоры о том, что тебя похитили еще маленьким и вроде как промыли тебе мозги, что ли, продавали в рабство или что-то в этом роде, а потом ты разработал план отчаянного побега в духе Джейсона Борна. И вот теперь ты весь такой ранимый, и в любой момент можешь сорваться и всех нас поубивать или сбежать в лес и жить там в шалаше, как Унабомбер[1]. Всякая такая чушь.
Но ни слова о том, что я самозванец. Если уж эта девушка сравнивает меня с Унабомбером через десять секунд после знакомства, то, надо думать, она не страдает излишней тактичностью, и, если бы такие разговоры тоже ходили, не постеснялась бы об этом упомянуть.
– В общем, все довольно точно, – сказал я. – Кроме шалаша в лесу.
– А-а. Понятно. – Она состроила гримасу: отчасти испуганную, отчасти комическую. – Вот блин.
Я рассмеялся, и это меня удивило. А я нечасто удивляюсь.
– Мне было десять лет, когда это случилось, – сказал я. Сказал себе, что неплохо будет проверить эту историю на ком-то без большого риска – для подготовки к допросу в полиции, но, думаю, на самом деле мне просто хотелось подольше с ней поговорить. Постараться получше разобраться, кто она такая и чем дышит. – Это было как раз примерно в это же время года, я катался на велосипеде. Мама меня не пускала – похоже было, что дождь собирается, но я все равно поехал.
Между ее бровей начали собираться едва заметные складки.
– Я шел и катил рядом велосипед: цепь соскочила, а я не умел ставить ее на место. Вот и пошел домой, к старшему брату: он-то точно знает, что делать. Переживал – вдруг, пока мы цепь починим, уже дождь пойдет, и тогда мама уже не разрешит мне ехать к моему другу Эндрю, как я собирался. – Ложь вылетала из моих губ, набираясь жизненных сил и подробностей, пока история раскручивалась у меня в голове. Как будто настоящее воспоминание. Пара ребят за соседним столиком уже прислушивалась. Но я не сжался от их любопытных взглядов – вместо этого по моему телу прошла какая-то странная дрожь. Я понял – они не на меня смотрят. Они смотрят на Дэниела Тейта. Ну и пусть себе пялятся сколько хотят – пока снаружи я Дэниел, внутри я невидим и неуязвим.
– Я бежал к дому вверх по крутому холму и уже еле переставлял ноги. Потому, наверное, и не заметил, как подъехал этот фургон, – продолжал я. – Да и вообще, разве дети здесь обращают внимание на какие-то незнакомые фургоны?
Рен тоже заметила, что нас подслушивают.
– Зря мы об этом заговорили, – сказала она.
Но я уже не мог остановиться: история раскручивалась сама собой. За соседним столиком вслушивались уже открыто, и это вызывало у меня чувство, которое я не умел назвать, но оно мне нравилось.
– Я смутно помню, как фургон остановился возле меня, и я услышал, как открывается дверь. А потом меня схватили чьи-то руки и втащили внутрь. Я хотел закричать, но мне заткнули рот. В фургоне было темно, и точно я видел только то, что, кроме меня, там было три человека. Я различал только силуэты, а их самих разглядеть не мог. Они говорили друг с другом на каком-то непонятном языке. А на меня почти и не смотрели после того как связали и засунули кляп в рот. Как будто меня и не было.
Толпа, собиравшаяся вокруг, начинала привлекать внимание, и моя аудитория все росла. Сначала десяток учеников, потом двадцать, потом двадцать пять ловили каждое мое слово, пока я рассказывал историю похищения Дэниела Тейта. О дороге до границы вместе с еще одним мальчиком, которого похитили через день после меня. О том, как нас обоих провезли в Канаду в потайном отсеке восемнадцатиколесного трейлера вместе с еще тремя ребятами. Рен все сильнее хмурилась, и я не знал, отчего: от того, что моя история становилась все мрачнее, или оттого, что толпа слушателей все росла.
И тут я понял, что происходит.
Всю жизнь я старался сделаться невидимкой, и получалось, что все время зависел от других. Стоило им меня заметить, и я лишился бы последней защиты. Но у меня ничего нельзя отнять, если я отдаю это сам, добровольно. Власть перешла в мои руки. Вот отчего по моей спине пробегали электрические разряды. Власть – заставить их смотреть и слушать на моих условиях.
Впервые в жизни мне было хорошо от того, что на меня устремлено столько глаз. Эти ребята не собирались набрасываться на меня и рвать на части. В их глазах было сочувствие и жадное внимание, почти восхищение. А может быть, даже симпатия. Все тянулись ко мне, все хотели быть ближе. Вот чего они, оказывается, хотели с первого дня моего появления, когда поглядывали украдкой и фотографировали исподтишка. Стать ближе ко мне. Теперь я это понимал и чувствовал себя неуязвимым.
