Все было как на ладони. Все, что нужно знать об этих людях, если приглядеться как следует.
Я закрыл на минутку глаза и представил себя на месте Дэнни: ощутил в руках шуршащую упаковочную бумагу, сладость только что выпитого шоколада на языке, тепло, разливающееся по всему телу от чувства, что ты дома, где тебя любят. Я даже почти поверил, что это настоящее воспоминание.
Я просмотрел оба видео – и Рождество, и Клостерс (это оказался какой-то шикарный лыжный курорт), а потом еще одно – годовщину свадьбы дедушки с бабушкой. По большей части эти видео только подтверждали то, что я уже знал о Дэнни. Он был общительный, смешливый, жизнерадостный и не отличался особенной чуткостью к другим. Патрика он боготворил, зато с Николасом они то и дело ссорились. Это отчасти объясняло двойственное отношение Николаса ко мне, хотя такая реакция казалась несколько преувеличенной: странно держать зло на похищенного брата из-за каких-то детских стычек.
Но потом, уже начиная засыпать и подумывая, не хватит ли на сегодня, я вдруг заметил то, чего не замечал прежде. Невероятно, как это до сих пор не бросилось мне в глаза.
В одном, только в одном, Дэнни был очень похож на меня. Он был наблюдателем.
Я сообразил это, только просмотрев изрядный кусок видео с годовщины свадьбы, потому что действовал он на удивление тонко, но, отмотав видео назад, я стал замечать то, чего не заметил вначале.
Дэнни подслушивал разговоры родителей: делал вид, что наливает себе газировки в двух шагах от беседующих вполголоса Джессики с Робертом. Заглядывал через плечо Лекс, когда она набирала смс. Даже в подарок Николаса сунул нос. Вначале я списывал нечуткость Дэнни на детское недомыслие, неумение замечать, что происходит вокруг, но теперь начал понимать, что от его внимания как раз мало что ускользало.
В первый раз я ощутил с ним настоящее внутреннее родство.
Под конец видео с годовщины у меня уже глаза слипались. Придется отложить продолжение расследования до завтрашней ночи. Я выключил DVD-плеер и снова вставил тот диск, который был в нем раньше. По пути к себе в комнату завернул на кухню. После ужина прошло уже много часов, и живот у меня подвело. Я взял из холодильника бутылку воды, стал искать в кладовке, чем бы перекусить, и тут услышал, как открывается входная дверь. Я замер. Кто-то нажимал кнопки кода на панели сигнализации. Звуки эхом отдавались от мраморного пола в фойе и долетали до кухни. Я оказался в ловушке: мне уже никак было не успеть подняться на второй этаж.
Я услышал тихие шаги в коридоре и не успел придумать, что же делать, как передо мной уже стояла Джессика.
Увидев меня, она вздрогнула, и по этой мгновенной реакции я понял, что она трезва. Она механически потянулась к выключателю, но не дотронулась, опустила руку.
– Что ты здесь делаешь? – спросила она.
– Пить захотелось, – ответил я.
– А-а.
Молчание.
– Ну, я пойду спать, – сказал я.
– Как дела в школе? – спросила она торопливо.
– Да ничего, – сказал я.
Она кивнула:
– Хорошо.
– Да.
Она стала теребить кольца на правой руке, крутить их на пальцах туда-сюда.
– Извини, что я в последнее время мало бываю рядом. Я неважно себя чувствовала.
При запущенном алкоголизме это бывает.
– Ничего, – сказал я. – Надеюсь, ты скоро поправишься.
– Спасибо, – сказала она. Какой-то дикий получался разговор. Пора убираться отсюда.
– Я пойду спать, – сказал я.
– Иди, – сказала она.
К лестнице я мог пройти только мимо нее. Когда я приблизился, руки у нее сжались в кулаки, словно она боялась, как бы они против ее воли не потянулись ко мне.
– Спокойной ночи, мама, – сказал я, оглянувшись. Она не повернулась и не посмотрела на меня.
– Спокойной ночи.
После первых дней в доме Тейтов я почти не думал о Джессике. Не считая того дня, когда она вдруг объявилась, чтобы отвезти меня в школу, она была настолько невидима, что я иногда забывал о ее существовании. И никто другой не вспоминал о ней, только Миа иногда спрашивала, где мама.
Может быть, из-за моей настоящей матери это до сих пор не бросалось мне в глаза и не казалось особенно странным.
До сих пор не могу поверить, как я мог быть таким слепцом.
– Она меня ненавидит, – сказал я утром Лекс. – Даже смотреть на меня не хочет.
– Я же тебе говорила, Дэнни, она больна, – сказала Лекс. Она взбивала яйца для омлета, а я следил за тостером. Было субботнее утро, и мы остались дома вдвоем. Патрик уехал на работу, Миа гостила у Элеоноры, а Николас отправился в поход с Ашером, хотя я подозревал, что это вранье: я просто не мог себе представить Николаса в походе. После того непонятного случая у бассейна он подчеркнуто не замечал меня, а сегодня, уходя из дома, даже рявкнул Лекс что-то злое – я не расслышал, что.
– Она не только тебя, она никого к себе близко не подпускает, – продолжала Лекс. – И, по-моему… сказать честно? По-моему, она тебя немного боится.
Тост выскочил из тостера, и я вздрогнул.
– Что? Чего боится?
Лекс пожала плечами.
– Если она поверит, что ты и правда вернулся, ты можешь снова исчезнуть. Я знаю, это звучит глупо, но, думаю, она так защищается. Потому что очень тебя любит.
