Но теперь я был Дэнни Тейтом, и толпа расступалась передо мной, как Красное море перед Моисеем. Ко мне оборачивались, окликали по имени, поднимали руки, чтобы стукнуться кулаками, куда-то звали – еще вчера я радостно купался в этом внимании. Теперь, когда я знал, что Дэнни умер от рук кого-то из тех, кто должен был любить его больше всех на свете, что от него уже, должно быть, одни кости остались, все это вдруг показалось отвратительным и мерзким. Я заметил впереди туалет, метнулся туда, захлопнул за собой дверь кабинки и заперся. Сел, скрестив ноги, на крышку унитаза, сжал голову руками и сделал несколько глубоких вдохов.
Я не обратил внимания на скрипнувшую дверь, пока не услышал голос:
– Дэнни?
Холера.
В дверь кабинки постучали.
– Эй, это я. Ашер.
Я неохотно поднялся и открыл щеколду.
– Привет.
Дверь в туалет опять приоткрылась.
– Закрыто, зайдите в следующий! – сказал Ашер и вытолкал какого-то обалдевшего новичка обратно в коридор. Закрыл дверь и вставил внизу заглушку, чтобы никто не мог войти. Затем повернулся ко мне.
– Ты что, не слышал, как я тебя звал в коридоре?
– Нет, извини.
– Должно быть, с тобой слишком многие разом пытались заговорить, – сказал он понимающе.
– Тебе что-нибудь нужно? – спросил я. С тех пор, как Николас стал играть в молчанку, Ашер со мной тоже почти не разговаривал, и я не понимал, с чего бы ему ко мне подходить теперь, если не по поручению своего бойфренда, которое меня не интересовало ни в малейшей степени.
– Видок у тебя не очень-то, – сказал он. – Ты нормально себя чувствуешь? Может, Николаса позвать?
Я рассмеялся.
– Николасу плевать, как я себя чувствую.
– Я понимаю, почему тебе так кажется, но ты неправ. У него сейчас трудные времена, но это не значит, что он…
Не знаю, что у Ашера на уме, но меня он не проведет.
– Слушай, спасибо тебе за заботу, но со мной все в порядке, – сказал я. – Мне надо идти.
Я выбил ногой заглушку из двери и вышел.
Через несколько минут после начала второго урока меня вызвала из класса секретарша. Сказала взять вещи с собой. Я оглянулся на Николаса. Он хмурился точно так же непонимающе, как и я.
Подходя к кабинету, я увидел Лекс – она ждала меня в коридоре. Я замедлил шаги. В утренней суете, когда все собирались в школу или на работу, я сумел почти ни словом не обменяться ни с ней, ни с Патриком. Не знал, как с ними говорить теперь, когда я знаю правду.
Она подняла глаза от телефона, увидела меня и помахала рукой.
– Идем, – сказала она. – Мы уезжаем.
Взяла меня под руку и повела к выходу. Деваться было некуда.
– Почему? – спросил я. Яркий солнечный свет резал глаза. Лекс вела себя как обычно, но я теперь знал, что это ни о чем не говорит, и в уме всплывали самые страшные сценарии. ФБР хочет видеть меня сейчас же. Лекс с Патриком надоела эта игра, и они решили меня сдать. Они знают, что я знаю, и собираются сделать так, чтобы я тоже исчез, как Дэнни.
– Ты мне скажи, – ответила она, усаживаясь на водительское сиденье своей машины, которую оставила у обочины, не заглушив двигатель.
Если сейчас броситься бежать, далеко ли я уйду, пока она меня догонит?
Окно с пассажирской стороны опустилось – Лекс смотрела на меня из-за руля.
– Что ты там делаешь? – спросила она. – Садись в машину.
А если я и убегу от нее, все равно, далеко ли я уйду?
– Дэнни! – рассмеялась она. – Да садись ты в машину!
Выбора у меня особенного не было. Я открыл пассажирскую дверцу и сел. Лекс тронулась с места.
– Мне позвонил загадочный бойфренд Николаса, – сказала она, когда мы выехали с парковки. – Славный парень, кажется. Сказал – похоже, тебе не повредит внеплановый выходной.
Я почувствовал и облегчение, и раздражение одновременно.
– Я же ему сказал, что со мной все в порядке.
– Значит, я зря ехала тебя вызволять, – пожала она плечами. – Ну, хоть компанию мне сегодня составишь. Такая скука, когда вы все в школе. Повеселимся.
– Ладно, – сказал я. Все равно когда-то придется решать, как держаться дальше с Лекс. Зато, по крайней мере, не надо думать о том, где сегодня сидеть за обедом.
Лекс повернулась, улыбнулась мне, и, очевидно, она умела врать в десять раз лучше меня, потому что, если бы я не знал правду, то поклялся бы, что это искренняя улыбка.
Она повезла меня обедать, мы говорили о моих делах в школе, о предстоящей операции Миа, когда ей снимут скобы, и о сотне повседневных мелочей. Правду сказать, когда я немного пришел в себя, все стало почти как раньше. Мы оба как врали, так и продолжали врать. Единственная разница – теперь я тоже это знал, как она знала с самого начала. Ну, и еще это едкое, тошнотворное ощущение внутри, когда она ласково улыбалась или с видимым интересом расспрашивала о моих делах, – не потому, что ей на самом деле было на меня не плевать, а потому что это была ее работа – обхаживать самозванца и следить, чтобы ничто не нарушило их план. Я не понимал, как мог быть таким идиотом и не заметить этого раньше. Это я-то.
