Несколько раз на подобную пьянку (или её последствия в виде залежей
По случаю асоциального поведения сына даже объединяются давно разошедшиеся и обычно не общающиеся друг с другом мать и отец. Судачат: что делать, как повлиять на единственного ребёнка (а в новых семьях ни у Галины, ни у Владика детей нет). «А не женить ли нам его?» – вдруг осеняет маму. Владислав Дмитриевич возмущается: «Как ты его женишь?! Он что тебе – недоросль, Митрофанушка?!» – «Надо хитростью действовать, исподволь. Любая нормальная девушка мужика облагораживает. И потом: когда мы его выдадим, проблему, пьёт он или нет, будем уже не мы решать, а она, благоверная. Ты как-то говорил: у Радия Рыжова, друга твоего, дочка-красавица подрастает? И семья хорошая, порядочная? Вот и познакомь их». – «Да они знакомы, кажется». – «Тем более!» – «Радий, как ты помнишь, и сам зашибальщик ещё тот». – «Вот и хорошо. Значит, дочка на отцовскую выпивку насмотрелась и от своего родного мужа повторения пройденного не потерпит».
Если Галине вступала в голову какая идея, можно было не сомневаться, что она ни с кого, включая самоё себя, не слезет, прежде чем доведёт её до логического завершения. Поэтому на свой день рождения, который, как по заказу, следовал через две недели после совета с бывшим супругом, она пригласила в том числе старого своего, с институтских ещё времен, приятеля Радия Рыжова вместе с женой Эльвирой и дочкой Марией. Сын Юра на празднество, разумеется, по умолчанию прийти был обязан, а когдатошний муж Владислав, разумеется, нет.
Мария Рыжова за то время, что Юрочка её не видел, и впрямь превратилась в красавицу на выданье, в самом своём двадцатиоднолетнем соку: миленькая, живая, весёлая, кокетливая. В те времена женились рано, поэтому в двадцать один год девушка считалась даже не то что на выданье, но слегка засидевшейся в девках. Мария училась в каком-то средней руки техническом вузе, типа химического машиностроения, и ей, конечно, льстили знаки внимания, которые ей на правах хозяина оказывал Юра: шутка ли, взрослый, настоящий журналист, на прошлой неделе его фельетон опубликовали в журнале «Смехач», рассказ вышел недавно в «Гаудеамусе», а большая статья – в модной газете «Литературная среда».
Дядя Радий (как его издавна и до сих пор называет Юра) тоже в ударе. Рассказывает были и небылицы о своей службе на Байконуре, на камчатском полигоне Кура, в отряде поиска и спасания космонавтов. Поёт песенки собственного сочинения – гитара есть и в доме матери с отчимом:
В те времена – начинается год восемьдесят четвёртый – все, кто может, в хорошем советском обществе поют бардовские, как их называют, или каэспэшные песни: Визбора, Окуджаву, Городницкого, Юлия Кима. И даже Галича – кто очень смелый и в проверенной компании (в семьдесят четвёртом году Галич эмигрировал, и его имя под запретом). Те же из бардов, кто поёт и сочиняет сам, – короли на любой вечеринке. Песни дяди Радия Юрию нравятся. И вообще он – один из тех немногих «взрослых» (как по привычке называет поколение родителей Юрочка), с кем ему интересно, весело и просто. Ни с матерью, ни с отцом, ни, тем более, с мачехой или отчимом подобного понимания-единения нет. И это ещё одна причина, почему Иноземцева-младшего тянет к этому семейству, а значит, и к дочери Радия Маше.
Ближе к концу вечеринки хитруля-мама говорит: «У меня два билета есть в «Современник», на «Спешите делать добро», играют Неёлова и Кваша, мы с Николаем никак пойти не сможем», – и выжидательно смотрит на сына. Тот, подвыпивший и размякший, ляпает: «Давайте я схожу». И Мария тут как тут: «Чур, я с тобой! Чур, я с тобой!»
Так у них потихоньку и завязывается. На следующей неделе они отправляются в театр, ехать после спектакля в Голицыно-два поздно, поэтому мама любезно предлагает Маше переночевать у неё на Ленинском (о том, чтобы девушке остаться на квартире у холостого Юрочки, и речи пока нет). Иноземцев-младший провожает её до бывшего родительского дома, заходит на чай. В прихожей, при расставании, среди чужих пальто, они впервые целуются. Губы у юной и хрупкой Маши на удивление сильные, требовательные.
