В ответ он осыпает поцелуями её руки, а потом и ноги. Но он может хохмить, сколько душе угодно, а внутренне всё равно понимает: Маша – это не то, что было у него раньше, это серьёзно, и из-за неё самой, и из-за того, что тут замешаны отец, и мама, и дядя Радий, и его жена Эльвира.
Он выпрашивает командировку и улетает на Дальний Восток. Мощь и величие страны – равно как и советской власти – в очередной раз поражают его. В самом деле, летишь семь, восемь, девять часов, давно бы уже остались вдали, если двигаться в противоположном направлении, и Париж, и Лондон, и Рейкьявик. Выходишь из самолёта, и тут, ба, всё знакомое: улица Ленина, панельные пятиэтажки, и автобус «ЛиАз», пыхтя, влачит рабочих после утренней смены.
Вдалеке – сопки, перелески, могучий Амур. Юрию тут и дышится, и думается лучше. «А что? – решает он. – Мария – девушка хорошая, из хорошей семьи. Почему бы и не жениться?» На третий день рано утром забегает на местный телефонный узел, просит заказать подмосковное Голицыно. Каким-то чудом связь удается установить; слышно, правда, препаршиво; в Московском регионе дело идёт к двенадцати ночи; Мария, как верная декабристка, оказывается дома. «Маша, ты слышишь меня?! – орёт на весь местный телеграф Юрий. – Маша, выходи за меня замуж, ты слышишь? Чего молчишь?!» – «Ладно, возвращайся, поговорим», – наконец сквозь шорох помех произносит она.
Иноземцев выходит из кабинки; почтовая девушка с нескрываемым сожалением смотрит на него: такой молоденький, вдобавок москвич, гулял бы да наслаждался, а всё туда же, хочет быть захомутанным какой-то неизвестной Марией из неведомого Голицына Московской области.
Предложение, сделанное за восемь тысяч вёрст, вроде бы можно считать недействительным. Вернувшись в Москву, Юра разговора о женитьбе не возобновляет. Они продолжают встречаться; у Марии начинается летняя сессия; после её экзаменов они обычно едут купаться и кататься на прокатных лодках в Серебряный бор или на озёра в Косино – если хорошая погода; если плохая, идут в кино. Пару-тройку хороших фильмов ежегодно в СССР всё-таки снимают даже в восьмидесятых. В восемьдесят четвёртом это «Любовь и голуби» и «Жестокий романс».
После того как сессия сдана, Маша приглашает Юру на выходные к себе в военный городок. Вечером они вдвоём крепко выпивают с дядей Радием. Сидят, как водится в советчине, на кухне. Закусывают своими грибочками, капусткой, огурцами – Эльвира (которую у Юрия язык не поворачивается называть тётей) – известная кулинарная искусница. Радий в этот раз не поёт, рассказами не фонтанирует; тяжёлая дума бороздит его чело. Наконец дамы, Эльвира и Маша, удаляются в опочивальню, матери и дочери постелено вместе, Юра будет спать в другой комнате, гостиной, под надзором Рыжова-старшего.
И тут, хватив рюмку, Радий испытующе вопрошает Иноземцева-младшего: «Ничего не хочешь мне сказать?» – «Насчёт чего?» – прикидывается шлангом Юрий. – «По-моему, тебе как честному человеку давно пора просить у матери с отцом руки девушки». – «Это у кого?» – пытается обратить всё в пьяную шутку Иноземцев-младший. «Юрий, не паясничай», – буравит его тяжёлым взглядом подполковник Рыжов.
Как ни странно, главное чувство, которое Юра испытывает в тот момент, это облегчение. За него всё решили. Без меня меня женили. Да он и не против. Девушка хорошая, достойные родители. Можно и впрямь предложение сделать, раз так всё обернулось.
За утренним столом – пирожки с мясом и рисом-яйцами, заботливо испечённые Эльвирой, кофе, сваренный в кастрюльке Радием, – Юра встаёт и, запинаясь и с трудом ворочая пересохшим с похмелья языком, церемонно предлагает Марии выйти за него замуж и заодно, чтоб два раза не вставать, просит руки дочери у Эльвиры и дяди Радия.
– Вот! Речь не мальчика, но мужа! – восклицает Рыжов и лезет в шкап за заветной бутылочкой армянского «КВ». Эльвира пускает слезу, Маша несерьёзно кричит: «Ура! Я выхожу замуж!» – и бросается к Юрочке обниматься.
Даже сделанное предложение не перемещает Юрия автоматически в постель к Марии, и первый свой послепомолвочный секс им приходится устраивать в местном лесу, куда они удаляются якобы за грибами.
