Вообще-то тоненькое обручальное кольцо, купленное им на собственные деньги вместе с более толстым Машиным, Юрий всегда носил. И в командировках тоже. А тут – как чувствовал (а, может, и впрямь чувствовал?): снял его и оставил в тумбочке в своём номере. Сохранилась, правда, на пальце полосочка, но она была почти незаметная, и он надеялся, что новая знакомая её не углядит, по крайней мере, в первый момент.
Валентина выглядела старше него, более опытной и раскованной. Оставив не у дел предназначенную ему местную комсомолочку, Юра немедленно перебрался к новой знакомице. Хорошо понимая, что возможный его успех прямо пропорционален количеству выпитого ею, он подливал и подливал Валентине. Слава богу, она не чинилась и не кокетничала, а пила водку. Когда банкет подходил к концу, они оба изрядно нагрузились. Разумеется, Иноземцев пошёл проводить её до номера, прихватив с собой недопитую бутылку «Посольской» и пирожки. «Нет-нет», – сказала она, когда он попытался её обнять. Потом они продолжали пить в её номере, и Валентина спросила: «А ведь ты женат?» И он признался, что да, а она сказала: «Вот чёрт, как же мне везёт на женатиков, даже такой молодой, как ты». Потом принялась рассказывать о себе: как приехала покорять Москву из своего областного центра, как училась на вечёрке на журфаке и работала учётчицей писем, как пробивалась в своей газете. Он же был немногословен, лишь подливал ей и добился-таки своего: они заснули в одной постели. А на рассвете он проснулся от её вопроса: «Эй, ты кто?» – а когда стал объяснять, она рассмеялась и сказала, что пошутила. И он снова любил её, и секс с ней не шёл ни в какое сравнение с упражнениями с Машей: Валентина была уверенной, сильной, раскованной и ненасытной. И только ближе к полудню вытолкала его из номера: «Иди к себе, мне надо поспать».
А когда он часа в четыре дня, приняв душ и выбрившись, снова заявился к ней, номер был пуст, и в нём шуровала одетая в синий халат нянечка, прибиралась.
Юра бросился вниз. На вахте ему сказали, что постоялица из номера люкс шестьсот четырнадцать выписалась и съехала. «Давно?!» – «Минут сорок назад. Уехала на автобусе в Выборг, с вещами».
Иноземцев, не будь дураком, кинулся звонить секретарю парткома: «Мне срочно надо передать материал о совещании в Москву. Дайте машину доехать хотя бы до Выборга». Лимузин пообещали подать через двадцать минут, и Юра понёсся к себе собираться.
На вокзале в Выборге он нагнал её. Она ждала электричку до Ленинграда. «Почему ты уехала?! Ничего не сказала?!» – «А зачем? У тебя своя жизнь, у меня своя. Была случайная, ничего не значащая встреча. Никакого продолжения я не хочу». – «А я хочу. И мне надо, чтобы было продолжение!»
Все два часа, что электричка шла в город на Неве, Иноземцев обрабатывал её. Он был нежным, насмешливым, ласковым, веселым, откровенным, заботливым, словоохотливым, высокомерным, наглым. К концу путешествия она снова смеялась его шуткам и даже, как ему хотелось верить, опять смотрела на него ласковыми и влюблёнными глазами.
На метро они перебрались с Финляндского вокзала на Московский. На площади Восстания их встретила громадная толпа. Движение было перекрыто. Юра спросил у растерянного милиционерика: «Что происходит?» Тот сказал: «Приехал генеральный секретарь. Вдруг остановил кортеж и пошёл с народом встречаться».
Вечером они с Валентиной зашли в депутатский зал Московского вокзала (депутатский зал – это был такой социалистический лаунж для тогдашних «випов», к каковым Юра, будучи корреспондентом «Смехача», принадлежал). Смотрели вместе программу «Время» и видели вблизи картинку, которую издалека застали в тот день на площади Восстания: молодой генсек Горбачёв в толпе, среди простого народа, что-то велеричиво втолковывает, жестикулируя. «Вы только будьте ближе к народу!» – истерично кричит ему какая-то женщина. «Да уж куда ближе», – поводит руками, как бы обнимая собравшихся, новый лидер и вызывает многоголосый добродушный смех. «Боже мой, – потрясённо бормочет Иноземцев на ухо Валентине. – Новое чудо света! Говорящий генеральный секретарь!» И впрямь: он ни разу не видел до сих пор (Хрущёва он в сознательном возрасте не застал), чтобы лидер страны излагал что-то не по бумажке, а своими словами. С тех пор, с того майского дня, всё в стране и понесётся: сначала ускорение, потом борьба за трезвость, перестройка, гласность.
