Поэтому с самых первых дней после свадьбы, ещё в коротком, недельном медовом месяце в Пицунде, Маша перестала предохраняться. А при каждом визите молодых в Голицыно-два тёща Эльвира непременно спрашивала: «Ну как?» – и выжидательно смотрела. Но, к сожалению, порадовать её (и самих себя) новобрачные не могли.
Существовала ещё одна хитрость, чтобы обойти проклятые порядки, неизвестно кем и почему установленные. (Отчего именно восемь метров на человека считалось пределом? Почему не семь или девять?) Метод был препаршивый: разделить лицевой счёт квартиры на Ленинском на две семьи – старую, из мамы и отчима, и новую, в составе Юрочки и Марии. Делалось это непременно через суд и требовалось, как говорили, давать показания, что невестка, например, категорически, до ссор и драк, не ладит со свекровью (или пасынок с отчимом). О подобном варианте пару раз заикалась хабалистая тёща Эльвира, однако Юра об этом даже слышать не хотел.
А время шло. Начиная с поздней осени восемьдесят четвёртого новый генсек Черненко стал надолго пропадать с экранов радаров. В народе зашептались: мол, дни и этого сочтены. Да по нему сразу было видно: не жилец.
Юрочка много ездил по командировкам, по всему Союзу, от Владивостока до Клайпеды, от Воркуты до Кушки. Была в ту пору хорошая рубрика: «Письмо позвало в дорогу». Или: «Командировка по тревожному письму». Для тысяч, если не сотен тысяч граждан по стране письмо в газету или журнал оставалось последней надеждой. И довольно часто она оправдывалась. Правда, журналисты не могли писать, например, о злоупотреблениях партийных и советских работников, даже инструкторов райкомов. Но такие письма пересылали в прокуратуру, в КПК (комитет партийного контроля) и КНК (комитет народного контроля) и брали на контроль: следили за ответами, добивались правды. Те из
Новый, восемьдесят пятый год Иноземцев с Машей встречают в Доме кино: родной журнал «Смехач» расстарался. Мария в среде маститых фельетонистов, а также сценаристов, режиссёров и даже актёров имеет большой успех. А Юра смотрит, как она наслаждается успехом в объятиях то одного, то другого, и вдруг понимает, что он к ней абсолютно равнодушен: ни ревности малейшей не испытывает, ни любви.
Ребёнка Маша зачать не может. Свекровь устраивает её к своему гинекологу, после обследования выносится вердикт, что лечить пока нечего, надо стараться ещё хотя бы год, а потом будет видно.
Эйфория первых месяцев совместной жизни заканчивается. Юра вдруг понимает, с неприятным удивлением, что в редакции среди коллег или в командировке он чувствует себя веселее, интересней и легче, чем дома с молодой женой.
Генсек Черненко тем временем совершенно исчезает из телевизоров, только разные его обращения и письма в газетах печатают. Множатся слухи, от «вот-вот помрёт» до «уже помер». Один из коллег Юрия в своём кругу с усмешечкой замечает: «Вся страна живёт в напряжённом ожидании кончины генерального секретаря». Все гадают, кто будет следующим. Называют фамилии ленинградского первого секретаря Романова, московского Гришина и даже азербайджанского Алиева. Кто-то ставит на престарелого украинца Щербицкого. Почему-то мало кто верит в самого молодого, пятидесятичетырёхлетнего Горбачёва, а тот словно зашухарился, ни в газетах, ни в телике тоже не светится. Вдруг в феврале Черненко вытаскивают на экраны. Идут выборы в Верховный совет страны, и руководитель сверхдержавы вроде бы тоже, как весь подведомственный народ, голосует. Только Константин Устинович даже до урны два шага не может пройти и бюллетень сам не опускает – он просто стоит, одетый в костюм с галстуком, на фоне каких-то стеклянных дверей со шторками и говорит суетящемуся вокруг него Гришину три слова о букете и бюллетене: «на», «дай» и «спасибо». Судачат, что съемку продавил и устроил московский лидер Гришин, который хочет таким образом позаботиться о своём престолонаследии. После репортажа все понимают: и впрямь вопрос нескольких дней, если не часов.
