– Я ведь долго уговаривать тебя не стану. Ты пойми, Спесивцева, и показания свидетелей, и результаты обыска в твоём автомобиле полностью тебя изобличают. То, что я к тебе сейчас пришёл и убеждаю написать явку с повинной, – это моя к тебе добрая воля. Деятельный способ продемонстрировать своё раскаяние и облегчить свою участь. Дело, которое ты сама против себя слепила, – оно ведь и без твоих признательных показаний великолепнейшим образом обойдётся.
– Я требую адвоката, – хрипло сказала я. – И сообщите, наконец, моим родным, что меня задержали!
– Нет у тебя родных, Спесивцева. Сирота ты.
– Дайте мне позвонить моему жениху, Ярославу Новгородову! На работу, в мою фирму позвонить!
– А ты отсоси, – вдруг с усмешечкой промолвил полицейский.
– Чего?! – мне в первый момент показалось, что я ослышалась, настолько это грубое предложение шло в разрез со всей манерой следователя, до тех пор внешне более-менее интеллигентной.
– У тебя же ничего нет, Спесивцева! – с той же ухмылочкой продолжил мужик. – Ни денег, ни связей, ни влиятельных заступников. У тебя имеются только три отверстия в теле – единственное твоё богатство, которым ты теперь можешь оперировать и чего-то добиваться. Отсосёшь – дам тебе на пять минут телефон, позвонить жениху, обратиться к адвокату.
– Пошёл ты! – с чувством сказала я.
– Ладно. Посиди подумай, – следователь легко собрал листки в папочку и встал со своего места. – Пока ты являешься задержанной, а завтра, если ты не изменишь своего поведения, не перестанешь упорствовать и не дашь признательные показания, тебе изберут в виде меры пресечения заключение под стражу. И учти: мы тут, в отличие от распространённого мнения, признательных показаний не выколачиваем. Люди сами стремятся и рвутся нам их дать, дабы облегчить свою участь. Подумай и ты, если хочешь до суда спать в своей постельке, а не на нарах.
Я провела ночь в камере.
Кажется, раньше эти клетки при отделениях милиции называли «обезьянником» – не знаю, как зовут сейчас, когда ментовку переименовали в полицию, но на зоопарк было весьма похоже. Железная клетка с решёткой сверху донизу, деревянные нары и параша. Слава богу, в клетке я оказалась одна. Но соседние камеры были заселены самыми настоящими отбросами, которые только могут встречаться в полицейском райотделе.
Завидев, что в соседнюю клетку заточают хоть и испуганную, бледную, но молодую и красивую девушку, эти животные (а иного определения они не заслуживают) словно взбесились и стали, будто стадо угоревших макак, до меня добираться. Слава Создателю, они не в состоянии были до меня дотянуться, но в непрерывном словесном их поносе я, к сожалению, слышала каждое слово. И какой только грязи не вылили они на мою голову – целые ушаты мерзостей! О каких только гнусностях они не мечтали и чего только проделать со мной не сулили! Сначала я затихарилась, рассудив, что рано или поздно им надоест и они выдохнутся. Но ничуть не бывало. И час, и второй они продолжали нести свои гнусности. Едва смолкал один, вступал второй. Выдыхался он – начинал третий. Иногда отвратительная матерная белиберда неслась из нескольких уст наперебой. Тогда, не выдержав, я сама рявкнула на них в ответ, вложив всё своё негодование в многоэтажную тираду. Я тоже могла за словом в карман не полезть – вот только все мои возгласы оказались напрасными, они лишь распалили моих, если так можно выразиться, товарищей по несчастью. Хотя несчастье-то у нас, конечно, было общим – лишение свободы, но
Я попыталась докричаться до охраны. После неоднократных взываний явился сержант, хмуро спросил меня: «Чего надо?» – и когда я попросила заткнуть сидельцев, он отворил соседнюю камеру. Затем последовали крики боли, свист резиновой дубинки и мат. Потом полицейский невозмутимо удалился, а на мои уши обрушился поток оскорблений, вдвое превосходящий прежний.
В итоге ночь я практически не спала – лишь проваливалась пару раз на мгновение-другое, когда мои вербальные мучители чуть стихали. Не знаю, сколько времени было, но ещё темно, когда утром меня вывели из камеры и провели всё в тот же кабинет. Следователь Голавлёв словно бы мимоходом проговорил: «Ну, что, Спесивцева, одумалась? Признательные показания давать будем?»
Однако, несмотря на сбивающие с толку и деморализующие вопли из соседних камер, я всё же этой ночью нашла в себе силы и время подумать. И даже попробовать выработать линию поведения. И сказала себе, что, как бы мне ни оказалось трудно, я не должна сама себя оговаривать и возводить на себя напраслину. Не должна – и не буду. И я ответила ему, что нет, ни в чём я признаваться не стану.
