После пары минут выговора трудовику Сусане, высказанных в основном с применением нецензурной лексики, а кое-где и сплошняком, без вкраплений, на чистом русском матерном, директор обратил взор на меня.
– Штыба, ты как тут?
– Нормально, стою, с Аленкой разговариваю, вижу дым, забегаю, а тут замыкание, пришлось свет выключить.
– А водой зачем залил? – спросил директор.
– Это я тушил, – гордо сказал Сусана. – А чем его? Дерево уже загорелось.
Николай Николаевич горестно вздохнул и показал мне глазами на трудовика, мол, смотри, с каким идиотом работать приходится.
– И это, Штыба… – он доверительно вполголоса говорит мне. – Сегодня отец Фарановой приходил, ты бы там с ней поаккуратнее был. Я за тебя поручился, мол, парень с головой.
– Да вы что, Николай Николаевич. Мы просто общаемся, да и уезжаю я.
– Ну ты понял! Иди, я этого деятеля еще потерзаю, – вытолкал меня в коридор он.
– Ну, что там? – с жаром спросила упомянутая Аленка.
– Ерунда, пожар потушил! Э-э-э! Куда лезешь? – заорал я на паренька, копавшегося в щитке, не иначе по чьему-то поручению.
– Слушай, Толик, а ты и вправду верующий? Или так сказал? – неожиданно спросила Аленка.
Хм, ну у нее и вопросы. Зачем ей?
– Правда, мама меня и крестила, – вспоминаю прошлое Толика. – И крестик дома есть.
– Я тоже! И у меня крестик есть! Я его не всегда ношу, но тебе скажу, – несколько сумбурно, запнувшись, призналась она. – Хочешь покажу?
– Покажи, – соглашаюсь с ней, думая: и на фига мне эта ее откровенность?
Аленка потянула меня на пожарную лестницу, ведущую на второй этаж, она обычно закрыта, и свидетелей сверху не приходится ожидать. Аленка расстегивает блузку, пару пуговок всего, и вытаскивает старинный серебряный крестик приличного размера.
– Вот, от бабушки достался, она меня тоже крестила.
Я с интересом заглядываю в расстегнутую блузку и обнаруживаю там грудь в бюстгальтере, может, уже и не нулевого, но и не первого размера.
– Толик! Ты куда смотришь? – возмущается Аленка, но блузку не застегивает и крестик не прячет. – У меня очень маленькая грудь.
Я хотел было сказать, что вырастет, а потом вспомнил, что нет, не вырастет и в восемнадцать, да и еще ранняя смерть у нее! Жить ей осталось лет пять, так как одноклассницу похоронили перед самым моим приходом из армии. Ничего, решил я для себя, попробую ее спасти, хотя и трудно это будет – она почти сразу после школы выскочит замуж и родит девочку, а муж, думаю, не сильно рад будет советам чужого мужика.
Мы попрощались, и я пошел домой, хотя Аленка намекала на «проводить». Дома решил подойти серьезно ко вчерашним мыслям, по-взрослому. Мозги наконец встали на место, и Толик уехал вглубь, а на первое место стало выходить мое взрослое сознание. Взял тетрадку и ручку и стал вспоминать все, что помню из будущего.
Землетрясения:
Спитак – декабрь восемьдесят восьмого.
Нефтегорск – двадцать восьмое мая девяносто пятого года. Дату помню точно, у первой жены там мама жила, которая хоть и не погибла, но пострадала.
Япония – вроде две тысячи одиннадцатый год. Ездил отдыхать в это время с семьей в июне на Черное море, а само землетрясение было весной, плюс там цунами было еще.
Гаити – не помню, но было сильное. И до японского в Индийском океане также было, смотрел фильм про него, дату не помню.
Другие катастрофы:
Чернобыль – весна восемьдесят шестого.
Саяно-Шушенская ГЭС – в районе две тысячи десятого.
Поезд взорвался из-за загазованности в результате прорыва газопровода в районе Башкирии – вроде до девяностого года. Там есть ориентир – за год ровно до этого взрыва был подрыв взрывчатки под Арзамасом, тоже на ж/д. Судя по тому, что я был в армии, дело было в 1988 или 1989 год.
Орлеан топило сильно в Штатах. Дату не помню.
Все. Ничего больше не выдавил из себя. И что? Напишу я японцам или американцам, мол, спасайтесь. Мне поверят? Пустая информация в основном – землетрясений не предотвратить. Дальше занялся политикой. Игры Доброй воли в восемьдесят шестом, ГКЧП в девяносто первом, распад СССР и так, по мелочи. Потом спортивные соревнования. Футбол помню отлично. Бокс, борьбу и прочие единоборства – фрагментно. Но все записываю.
