— Кто глупее… Ну ладно, пошутил! Но, брат, сочувствую тебе — я хоть это от жизни взял, — похвастался Стригунов, радуясь тому, что бой затих, и втайне надеясь, что этим кончится. — У меня до войны была не одна, а потом, еще когда в резерве стояли, разведенка молодая. Пуста, что кувшин на частоколе, воздух внутри гудит, а мне что? Больше молча и обходились… И что это нам, хлопцы, за жизнь выпала? Пятилетки, собрания, соревнования, погулять некогда, а теперь и вовсе прищемило… Карасики в бредне!
— А ты в щуках поманеврировать собирался? — усмехнулся Перелазов.
— А ты?
— Блесен не люблю, да и маловато мне… Я в океан выплывать собирался… в Тихий. И многое прочее.
— Не пустили?
— Война.
— Мечты и так далее — радость, сладость, младость…
— Почему? Кончу и поеду.
— Ого! — удивился Стригунов. В словах Перелазова ему начали чудиться насмешка и оттенок превосходства. — Это еще кто кого кончит! Меня вот во время отступления один соблазнял отстать и в зятья пристать — тот хитрый, выживет. Как думаешь?
— Может быть… Но вонять будет!
— Отмоется!
— Клопа в баню сколько ни води.
— Слушай, ты в самом деле такой идейный или по должности в аршин тянешься?
— Догадайся.
— Не могу… Плакат и плакат!
— Возможно… Я знаю, кто тебе нравится: чувства у них мелкие, вроде просяной шелухи, — ни пальцами ухватить, ни глазом увидеть. По количеству много, а все в щепоть помещаются — вот и копаются, живут в маете, повизгивают, чтобы внимание обратить: мол, смотрите, какие мы сложные, тонкие… Да?
— Жаль, не место — я бы тебе ответил… Госпиталь далеко!
«Передерутся, а потом воюй!» — тревожился Поздняк. Но ссора была бессмысленной и кончилась лишь тяжелым молчанием. Стригунов с отвращением жевал сухарь, Перелазов бездумно смотрел в степь. Солнце поднялось высоко, жгло, казалось термитным снарядом, нацеленным прямо в голову. Всех томила неизвестность, расслабляла, как теплая вода. Часов около двенадцати снова начался бой на высоте, менее громыхающий, но более длительный — казалось, даже орудия и минометы устают реветь на выжженной, не засеянной с весны земле. Только самолеты продолжали выть в небе, и от этого раздражение Стригунова переходило в злобу:
— Они носятся, а наших ни одного… Хвастались — через полюс летаем, чужой земли не хотим, но и своей земли… А от смерти сверху ладошкой прикрываемся!
— Правильно, и летали! — подтвердил невпопад Поздняк.
— Все вовремя хорошо… А то один дядя на пожар солому таскал и так далее.
— Может, для решающего удара копят?
— Байками и утешаемся.
— Правильная мысль, — поддержал Поздняка Перелазов.
— Мысль!.. Я географию изучал, пять континентов, Гомера читал, а толку что? Слева круча, справа Дон — простор для мысли, географии и биографии…
— Попался?
— Выходит.
— Ну и не визжи, не поможет… И кому жалуешься?
— Верно — двум чурбакам.
— Тем более! Если умный чурбаку жалуется, что он сам? Рассуди.
Странное дело: если бы им сказали, что отсюда, с этого плацдарма, начнется окружение Сталинграда, победа, путь до Берлина, ни один из них не поверил бы. И тем не менее, связанные нематериальной силой — словом, приказом, — они сидели и ждали, и будущее было для них покрыто непроницаемой завесой. Окончилась и вторая атака. Они не видели ее драматических перипетий, но судя по тому, что последние выстрелы все еще трещали по краю обороны, батальон удержался. Поздняк, выполняя приказания Перелазова, обновлял маскировку, ползал на брюхе к раките и обратно, Стригунов лежал в окопе, в тени. День переломился, солнце поползло книзу, свет его на бурой траве напоминал осеннюю солому. Задонье, куда скатывались пыль и гарь, подернулось грязной дымкой. В душе каждый начал надеяться, что так день и кончится — посидят они, всеми забытые, до заката, и в сумерках их отзовут. Но в четыре часа началась третья атака немцев на высоте, и в ту же минуту они увидели метрах в двухстах группу немецких солдат. Фашисты возникли на гривке противоположного склона так внезапно и бесшумно, что казались нарисованными синей краской на фоне голубоватого неба. Впрочем, они тут же исчезли в низкорослом кустарнике — прежде чем добраться до кручи, им надо было пересечь течею, зараставший лозняками лужок. Это не обеспокоило Перелазова, потому что перед окопом было метров сто сорок открытого ровного пространства: выйдут — и сразу можно огнем пулемета внести поправку в соотношение сил. Но случилось неожиданное: когда два гитлеровца только показались из кустов, Поздняк, разнервничавшись, выстрелил без команды и промазал. Лицо Перелазова стало багровым от злости, но он нашел в себе силы пощадить молодого солдата, зато Стригунов длинно и нехорошо выругался.
— Я нечаянно, — побелевшими губами прошептал Поздняк.
Ему не ответили, но Перелазов сказал Стригунову:
— Ничего… Решат, что пальнул со страху заблудившийся солдат. А сейчас прочешут автоматами… Помолчим.
