Фатима поспешно отошла в сторону. А на крыльце теперь стояли три старенькие женщины, смущенно улыбались, и ни одна из них не решалась первой подойти к старухе. Так они и сошли с крыльца вместе. Молча, по-детски коротким кивком поприветствовали гостью.
А та опять смахнула слезу, обняла снох Искандара. Достала спрятанный на груди сверток, в котором оказались яркие дешевенькие косынки. Покрыла ими головы женщин, бормоча что-то тихое и ласковое. Потом повернулась к хозяину.
— Теперь показывай дом.
Но тут подошел дядя Шовкат. Он и раньше старался показаться на глаза Искандару, но тот упорно не замечал.
— Здравствуй, почтенный Искандар. Я сегодня подумал: не свозить ли к тебе бабушку Гульфию?
— Он сказал правду, — подтвердила справедливая Гульфия.
Старик неопределенно кивнул.
— Мы скоро сядем за стол. Но если не терпится, мой внук Фархад поднесет тебе рюмку.
— Разве я позволю такое? — подобострастно улыбнулся бывалый гость, но покосился на бригадира, слышал ли тот слова деда.
Теперь Искандар заметил и инженера.
— Ты — Валеев, — сказал он. — Глазастых Валеевых узнаю в десятом колене. Загоняй машину во двор. С тобой буду говорить потом.
Старики вошли в дом.
А подаренные Гульфией косынки замелькали по двору, задымилась летняя печь, запестрел в воздухе куриный пух. Летчик успел перекинуться словом с инженером, и «Москвич», обдав пылью дядю Шовката (тот с досады сплюнул: прозевал!), помчался к магазину. Бригадир начал разжигать огромный самовар. Теперь словоохотливый дядя Шовкат вертелся около него. Длинный сутулый Рустам без дела слонялся по двору. Бригадир шепнул:
— Сочиняет. Русские стихи про Фатиму сочиняет.
Бывалый гость закатился громким смехом.
— Про Фатиму, говоришь? Никчемный человек!.. Лучше я расскажу тебе историю.
На лице внука Искандара мелькнуло веселое любопытство.
— Давай!
— Давно это было. В гражданскую войну это было.
Бригадир сделал вид, что слушает внимательно и серьезно. Какой смысл спорить о том, что в то время выдумщик не успел износить первых штанов?
— В полку я был. Долго воевали и взяли станцию Бишкиль. Слыхал? Значит, знаешь, где это было, а врать мне ни к чему… Захватили мы целый вагон кирпичного чаю. Чай есть, а самовара нет. Целый полк — какой самовар надо? Как быть? Вот я и говорю: «Берите ящик… нет, пять ящиков чаю — и айда за мной». Подходим к паровозу — его тоже белые оставили. Открыл дыру, куда воду наливают — есть вода. Всыпал туда пять ящиков чаю и велел печку растоплять. Скоро пар пошел, чаем запахло. Открываю медный кран, а оттуда — чай, густой, душистый! Весь полк к паровозу с котелками прибежал. Наливаю каждому, кто сколько хочет. Командир говорит: «Молодец, Шовкат. Без тебя нам совсем плохо». Так было.
— Дядя Шовкат, — задумчиво обратился бригадир, — а тот паровоз не поехал, когда много пару стало?
У рассказчика от удивления расширились глаза.
— Неужели слыхал?! Так было! Не заметил, как повернул большую ручку — он и пошел! Обратно кручу — идет! Полк на земле, я — на паровозе. Получается… как его? Дызыр…
— Дезертирство.
— Во! Командир кулаком машет: чай белым повез! Тогда я на ходу соскочил. Весь полк чай пил, а я не успел… — Дядя Шовкат ласково посмотрел на бригадира, поднял руку, будто в ней держал стакан. — Фархад, дорогой, разве ты не слыхал, что мне сказал твой дед, почтенный Искандар?
Старая Гульфия была впервые в новом доме Искандара. Теперь у всех родичей новые дома — в Курбаново, в Сураково, на отделении номер восемь. А лет десять назад жили вместе — в ветхой деревеньке у заболоченного озерца. Название деревеньки было звучное и родное — Муртазино. Предложил тогда директор совхоза переселиться всем на отделение номер восемь. Выгода была явная: переселенцев ожидали двухквартирные дома, там была новая школа, в клубе каждый день показывали кино, до работы — рукой подать. Но расползлись муртазинцы по старым окрестным деревням и лишь немногие поселились на восьмом отделении. Прах и тлен остались от покинутой деревеньки, а уже через год то место буйно поросло бурьяном. Только торчащим на пригорке камням деревенского кладбища не грозило скоротечное время.
Поэтому Гульфия, пользуясь редкой оказией посетить свою многочисленную родню, всегда оказывалась в новом доме.
Искандар гордился своим жилищем. На то были веские причины. Но гостья довольно равнодушно осмотрела опрятную и светлую комнату снох и ту, в которой летом, приезжая в отпуск, жили летчик с Фатимой — видно, и старуха перестала многому удивляться. Но Искандар был Искандаром. Открыв дверь в следующую комнату, важно сказал:
— Мой кабинет.
И это было ново для Гульфии.