— Верно, мэтр.
— …и экспроприированные, все проигравшие: бонапартисты, легитимисты, орлеанисты, цезаристы. К счастью, они не видят дальше носа их принца. И вот 4 сентября 1870 года Гамбетта провозгласил Республику! Хорошо. Но февральские выборы 1871 года привели в палату двести легитимистов, двести орлеанистов, тридцать бонапартистов и двадцать либералов! Забавная Республика допускает в кабинет министров трех республиканцев. Преторианцам не удается реставрация, ибо они не могут сговориться с графом Шамбором[148]. Они упустили момент. Вы следите за мной?
— Да, да, мэтр.
— Хорошо. В 1875 году Национальное собрание вотирует поправку Валлона[149]. Республика была нормализована. Не на деле, а на словах. Мак-Магон вынашивает замысел тайно осуществить переворот, но он не обладает ни твердой рукой, ни ясной головой. Тогда выплывает на свет Буланже, который выдает себя за врага монархистов. Это он выдворяет принцев. Со своей стороны республиканцы делают глупости. Как назовешь иначе дело Вильсона! В январе 1889 года Лига патриотов[150] еще может посадить Буланже в Елисейский дворец. Но он любовник, а не кондотьер. Его самоубийство ставит все снова под вопрос. Выборы 1893 года еще благоприятствуют республиканцам. Но довольно странным образом — возрождением другой сильной оппозиции, коммунаров. Теперь республиканцы-буржуа должны бороться против белых, которые далеко не безоружны, и против красных, которые их пугают. В этот момент республиканцы-буржуа пользуются анархическим пугалом и забастовками, чтобы ограничить свободу печати. Цезаристы пользуются Панамой, которая скомпрометировала левых. Анархисты изготовляют бомбы, а правительство Дюпюи бессильно я без меры льстит Генеральному штабу.
— Значит?..
— Значит, если Франция выйдет из равновесия, то скоро захлебнется в потоках крови из-за разных Равашолей, Эмилей, Анри, Казерио… или же задохнется под властью военной диктатуры.
— Но надо же что-то делать, мэтр, объединяться, действовать… Надо, чтобы вы пошли с нами!
—
Золя останется верен своему слову до тех пор, пока в нем не заговорит совесть. Конечно, она не вовлечет его в
Он сам отмечает эту эволюцию в 1894 году после убийства президента Карно[151]:
«Когда началось Дело Дрейфуса, я был в Риме и вернулся только в середине декабря. Разумеется, там я редко читал французские газеты. Этим и объясняется мое незнание дела и безразличие к нему. Только в ноябре 1897 года, возвратившись из деревни, я заинтересовался этим; обстоятельства, позволившие мне познакомиться с фактами и с некоторыми документами, опубликованными значительно позднее, были достаточны, чтобы у меня сложилось прочное, непоколебимое убеждение».
В ту пору, когда он решится на величайший в своей жизни общественный подвиг, Золя-человека исследует целая орда ученых. Его взвешивают, обмеряют, засыпают вопросами, как борца перед боем: «Три вещи ему кажутся самыми прекрасными: молодость, здоровье, доброта. Он очень любит также драгоценности и паровые машины: то есть превосходное исполнение и прочность работы. Паровая машина из бриллиантов для него была бы одной из самых чудесных вещей».
В этой сногсшибательной цитате упоминается не кто-нибудь, а «он» — «сам Золя»!
Конец октября 1895 года… В один прекрасный день перед Золя предстает респектабельный господин:
— Мэтр, я готовлю медико-психологическую анкету по вопросу взаимосвязи интеллектуального превосходства и невропатии. Автор «Ругон-Маккаров» не может остаться безразличным к этому начинанию. Из наших современников вы — один из тех, интеллектуальное превосходство которых совершенно очевидно. Я прошу вас согласиться во имя науки на целую серию измерений, анализов, осмотров.
