—
— Бог?
—
Здесь-то и надо поаплодировать доктору! Из этой цепи слов выявляется правдивая картина. Картина эта иногда забавна, как в случае с Дюпанлу, иногда волнующая, когда пациент говорит о громе или о сердце, временами она носит буржуазно-гурманский характер, когда он, например, дает великолепный ответ, объединяющий в одно целое борьбу и жизнь, и без обиняков говорит о любви, всегда честной по отношению к идее о существовании бога.
Анализ доктора Тулуза шел далеко, затрагивая и другие аспекты, и в частности болезненные эмоции.
«Из эмоций, связанных с инстинктом самосохранения, преобладает страх. Господин Золя почти не боится ездить на велосипеде, но зато он страшится темноты и не рискнул бы ночью пойти один через лес. Он боится внезапно умереть и время от времени испытывает чувство страха смерти… На него часто находят приступы ярости (отличительная черта его характера), причем это проявляется главным образом в таких вещах, которые ему кажутся нелогичными. Ярость эта вызывается чаще не посягательством на его плоть (как обычно бывает с большинством людей), а оскорблением его духа и особенно несправедливостью». (Доктор Тулуз опередил события: через два года Золя переживает самую жгучую вспышку гнева.)
Конечно, доктора Тулуза интересовал Золя как человек, но тем не менее на первый план своей анкеты он интуитивно ставил вопрос о взаимосвязи «высшей интеллектуальности» с невропатией. Он с уверенностью заключает:
«Признаться, я никогда не видел человека, столь мало поддающегося навязчивой идее и столь умеренно-импульсивного; мне крайне редко попадались люди, лишенные всяческих психических пороков, которые бы отличались великолепной психической уравновешенностью. И все-таки нельзя отрицать, что г-н Золя — невропат, то есть человек, нервная система которого желает много лучшего».
В анкете упоминалась нижеследующая деталь, которая не вошла в работу доктора Тулуза: «Золя испытывал приступы тоски, вызванные воспоминаниями детства, когда он ребенком оказался в плотной толпе в день празднования великого поста». Странно, что доктор недооценил эту черту. Можно представить, какую пользу извлек бы в подобном случае Фрейд из «Воспоминаний детства Винчи», или Гастон Башеляр, или Мария Бонапарт из «Психоанализа По». Однако надо перенестись в ту эпоху, которая хотя и чувствовала психологию толпы, но воспринимала ее несколько иначе, чем теперь, и поблагодарить доктора Тулуза за то, что он упомянул об этой детали, не исказив ее сущности.
В самом деле, разве основная черта Золя-романиста не в том, что он великолепно чувствует психологию толпы? Какая удача, что страхи тщедушного, застенчивого и, может быть, травмированного ребенка, подверженного крайней нервозности, компенсируются волшебством писательского труда! И все же многие психоаналитические гипотезы были обоснованы куда хуже, чем эта.
Все эти любопытные детали не ускользнули от внимания Фрейда, который сказал по этому поводу:
«Как правило, мы мало что знаем об интимной стороне жизни великих людей; это одновременно следствие их собственной сдержанности и неискренности их биографов. Временами случается, когда какой-нибудь фанатик истины, вроде Эмиля Золя, обнажает перед нами свою жизнь и тогда-то мы узнаем, сколько навязчивых привычек обременяли его».
