– Снеговика разбурите перед выходом, – сказал тот, кто смотрит сверху. Они кивнули, а потом обняли Машу, и Маша спряталась в углу за дверью. Им еще сказали стереть снежные надписи на стенах, а их можно было только залепить. Сверху следили за тем, как они это делают, а Маша тайно стояла за дверью и молчала.
И когда их повели назад, они шли радостно и гордо, потому что там, за дверью, в уголке стояла очень красивая Маша с огромным алым сердцем-мозаикой.
Она должна была встречать улыбкой тех, кто следующим придет во двор.
…Шедший последним никогда не сказал им, что конвойный выходил во дворик и был слышен звук, как при ударе ногой в живот. В мягкий снежный живот, прикрытый большим алым сердцем. Он решил думать, что ему просто показалось.
С тех пор как человек вышел из моря, ему невыносимо хочется туда вернуться. А им особенно хотелось в воду в воскресенье, потому что в баню их водили по понедельникам и к выходным они были максимально немытыми. В камере только и разговоров было, что о бане.
– Баня, баня…
Новенький, только поступивший, еще даже не стриженный, все пытался представить, какая же тут баня – наверное, как общественная. Бани он любил и там. Тут – тем более.
– А веники дадут? – спрашивал он.
– Какое дадут? Это тюрьма! – одергивали его.
– Тут все самому добывать надо, ты не дома.
И конечно, его научили. Они объяснили, что веники как бы нельзя, но можно самому сплести целлофановый. Для этого нужны были пакеты из-под хлеба и много времени. Сплавленные нити пакетов надо было переплести в косичку – получался конь. Затем собрать коней в пучок, завязав несколько узелков на каждом. Старожилы говорили, что получается не совсем как дубовый веник, но лучше, чем ничего. Свои бы показали, но они в бане хранились, к сожалению, в шкафу вместе с их шайками. А ему показали на тазик в санузле – это был его, и нужно было тазик вымыть с содой и взять с собой. А веник спрятать поглубже в пакет со сменным.
За три дня он сплел веник, утром понедельника отдраил тазик, в котором стирали. Он был готов.
В дверь постучали дважды:
– В баню идем?
– Идем, идем! – хором закричала хата.
– Воды горячей нет. Идем?
– Да… – тихо матерясь, ответили.
Он еще подумал – ну и что, что нет горячей воды? После парилки в холодную даже лучше! Но его сокамерников как подменили – ходили хмурые. Он пристал к одному. Спросил, чего он так по поводу воды расстроился. Тот отмахнулся и сказал, что хотел постираться… Чудак!
Он выбежал из камеры последним – чуть не забыл тазик.
– Это что такое? Оставить!
– Мне стирать, – сказал он, как учили.
– Оставить, я сказал!
И он оставил тазик, а что было делать? Хорошо, хоть целлофановый веник был надежно запрятан.
Их провели по коридорам, запихнули в кафельную душевую. Там были крючки для одежды и все: ни шкафов, ни тазиков, ни парилки.
– Мужики! А где парилка? – растерянно спросил он, уже начиная понимать, что его развели…
– Нету?
– Парилку захотел… Ты еще горячей воды попроси…
«Баня» в этот день была такая же, как всегда. Только холодная.
Синтезированный робоголос иногда звучал у него в голове. Он сначала решил, что чудится, затем думал, что сходит с ума, а потом догадался спросить: «А что это за звук?» И ему ответили просто: «А это – уруру». И объяснили, что это значит. Оказывается, пневмопочту – это когда по трубам осуществляется коммуникация – придумали не писатели-фантасты. Она всегда здесь, оказывается, была. И почти так же, как по телефону, можно было разговаривать через канализацию, вызывая абонентов в любой хате с одного стояка. Даже трубки для разговора были – правда, не телефонные, а гофрированные. Голосом поговорить можно было и через стенку (слушать через кругаля), и через батарею (снова в кругаль говорить и слушать), или даже по громкой (если удавалось перекричать радио). Но уруру, конечно, был самым интересным вариантом.
– Уруру! Уруру! Говори-говори!
– Говору-говору!
– Есть курить?
– Не куру!
Пока двое говорят о своем, о важном, по трубам разносится синтезированный робоголос.
Один из старожилов – похоже, в прошлой жизни айтишник – бодро рассказывал, что уруру позволяет проводить даже многоканальные конференции, вот только с шифрованием было не очень.
– Это как? – новичок не врубился то ли в то, почему «не очень», то ли в слово «шифрование».
– А во, смотри!
Легким движением руки экс-айтишник снял с раковины сифон и элегантно поднес его к уху. Потом прикрыл отверстие рукой и пояснил:
– Видишь, я все слышу. Никакой защиты! А еще я тоже могу поговорить.
Затем он отнял руку, немного подумал и заорал в сифон, прерывая неспешную беседу:
– Эй! Ты кто?! Кто говорит?! Как ты туда попал?!
Про таких говорят, что в одном месте у них шило. Это, конечно, неправда – при полном обыске на заселении шило непременно бы обнаружили и изъяли. Но он жил припеваючи даже без шила и, похоже, был бессмертный. Он лежал на передней линии, как на линии фронта, прямо напротив глаза, но это его не смущало. По ночам он читал книги, а днем спал. А они на него смотрели и звали к кормушке:
