– Вы! Да, вы! Поднимитесь! Почему спите? Фамилия?
– Моя? – Он назвал и добавил заинтересованно: – А ваша?
– Рапорт! – кормушка, лязгнув, захлопнулась. А он вернулся и рассказывал всем о маникюре и о прическе девушки, которая дежурит на продоле. На следующий день была точно такая же история с новой продольной: у него спросили фамилию, он спросил в ответ и, услышав «Рапорт!», не сдержался:
– А вы сестры?
– Что?
– Сестры Рапорты? Я вчера с вашей сестрой познакомился и сейчас слышу, что и у вас такая же фамилия.
Еще одного рапорта за это он не получил, но и имени не узнал.
А третий рапорт, призовой, за который полагалась поездка в карцер, он выиграл и вовсе чудесным образом. И вроде ведь не спал, но по открытой кормушке постучали ключом. Это значило, что надо подбежать и спросить, глядя снизу вверх:
– Да, гражданин начальник?!
Но он в ответ на «тук-тук!» возьми да и крикни на всю хату:
– Кто там?
Потом все же пришлось подойти. И неудивительно, что услышал о себе укоризненное «Такой небритый!».
Уезжал на кичу он в день, когда на продоле дежурила одна из сестер Рапорт. И громко рассказывала историю, как в другой тюрьме один зек вышел, влюбил в себя продольную, ту уволили, и они жили потом вместе долго и счастливо.
СИЗО. Это как галактика со своими звездными системами корпусов и их ответвлений. Каждая хата – планета, отдельный мир с уникальной биосферой, собственными законами, обычаями и мемасиками. И со своими именами для тех, кто путешествует между мирами и приходит их проверять. Где-то этого проверуна могли бы назвать «одиозной личностью», но тут за его стать и всякое доколебывание называли по-разному в разных хатах. Иногда людей из хат перемешивали, и они обменивались мемасиками и кличками. Вот только те из имен Многоликого, которые собрались за два месяца в одной небольшой хате: Пузырь, Кабан, Толстый, Слоник, Хомяк, Морда… В глаза его звали, конечно, по-другому – гражданин начальник. В отличие от других граждан начальников он был особенный.
К его дежурствам подготовка была серьезнее, чем генеральная уборка на субботнике. В дополнение к обычным ритуалам (подмести, помыть) к его приходу прятали все с нар (хотя бы на время проверки пихали, куда угобно), делали красиво – в баре, на полке для продуктов. Брили лицо безжалостно, до глубины. И прочее, и прочее. Если воинский устав писали кровью, то правила подготовки к приходу Многоликого были писаны нарухами. Ему всегда было что сказать помимо банального «А ты чего такой небритый?». В позапрошлый раз одна подушка лежала не с той стороны кровати, не по образцу, в прошлый раз в одном из кругалей, выстроившихся в ряд в ожидании проверки, были две чаинки. Что на этот раз?
После доклада взгляд Многоликого скользнул по подбородкам – идеально. По шконкам – чисто, простыней не видно нигде. По бару – стоят аккуратные пакеты («органайзеры»). По кафелю брони – нет ничего сверху. По кружкам – стоят в прихватках от кипятка. Глаза блеснули. Эврика! Нашел!
Апгрейд кружек был ликвидирован, виновные найдены. Кружки сказали ставить под линейку на стол, но главное – с вечера переворачивать «на сон», иначе рапорт. Проверка прошла не зря – появилось новое правило.
Если бы легендарный богач Крез оказался в СИЗО, но без родственников на свободе, какой толк был бы от несметных его богатств? Сидел бы ровно и ел сечку по утрам. Но если бы Крез был человеком со сложной судьбой и без определенного места жительства, у него даже с одеждой впервые не возникло бы проблем – все бы нашлось тут.
Люди, у которых не было ничего, кроме хорошего настроения, называли себя «босые-веселые» и вступали в активную коммуникацию с миром. Выйти на укол и вернуться с восьмью настрелянными сигаретами – пожалуйста! Договориться о двойной или тройной порции – вообще без проблем! Но главное, конечно, для нужд личных – сиги, а для нужд общих – чай. Через батареи, через уруру, по стенам и по оголенным, сплетенным из коней нервам тюрьмы отбивался SOS: «Мужики! Сидим голые, босые-веселые! Дайте хоть мутку чая!» Обращаясь за гуманитарной помощью, не частили: обрабатывали хаты по одной. И мужики не подводили, собирали ссобойку. Мутка чая – это как трубка мира: два корабля заварки, запаянные в целлофан. Мутка должна была прийти обязательно – по воздуху или по мокрой. А с ней в спайке могли быть любые другие дары: три сигареты, пара кусочков сала или колбасы или даже корабль кофе. Когда приходила гуманитарка, племя садилось пить чай. Мутка со всеми ритуалами заваривалась в кругале, а кругаль пускался по кругу. А потом снова отправлялась малява – начиналась охота на следующую мутку.
Мужики сидели голые, босые-веселые, хаты передавали мутки, хоть и чертыхались – ну что за голодранцы! Некоторые на второй-третий раз даже отказывали, мол, хватит, сколько можно.
И вряд ли кто догадывался, что в кешерах у некоторых голых-босых лежали упаковки валюты, подготовленной на лагерь: блоки сигарет, чай, сахар… Это был НЗ – стратегический запас на будущее.
