Он был тут сравнительно недавно и продолжал впитывать знания, секреты и обычаи, которыми с ним щедро делились сокамерники. Ведь очень много мелких процедур, о которых и не знаешь, как это работает, а потом удивляешься. Для любой мелочи есть своя служба, свое заявление и свой порядок, который надо знать.
– Мужики, а у меня завтра день рождения!
– Ничего себе! Правда, что ли? И сколько?
– Сорокет.
– Да еще и юбилей! А чего ты молчал?
– А что?
И тут кусочки мозаики сложились, и стало понятно: благоприятный момент для прикола. Только б не спугнуть – мужик был неглупый, даром что первоход.
– Что значит «что»? А торт ты будешь проставлять?
– Через отоварку? – Это слово он уже выучил.
– Нет, через отоварку – это коржи, а на днюху можно по спецзаказу кремовый. Деньги есть?
Деньги у него были. И кремового торта захотелось очень.
Его научили, как писать заявление, как приложить к нему квитанцию, как отдать корпусному лично во время проверки. Его уверили, что слова «убедительно прошу предоставить…» в контексте завтрашнего дня рождения – это правильная форма, как положено. В тексте заявления вообще было много находок.
Когда он все сказал и подал заявление на проверке, корпусной и усом не повел. И только когда тормоза закрылись, самые чуткие уши могли услышать отдаленные раскаты хохота из каптерки.
Но он не слышал. Он ждал торт. А хата ждала асимметричного ответа. Говорят, на аналогичное заявление один раз притащили тарелку рыбы-могилы вместо пиццы, один раз одели в куртку и повели в душ, но чаще всего просто шмонали хату.
Кормушка открылась, двойной стук, назвали его фамилию. В тюремной миске лежал кусок кремового торта. Все обалдели. Но больше всего удивился он и спросил недоуменно: «А ребятам?»
Он уже всех достал с этими ножницами. Прям Рапунцель какой-то, у которого вместо волос росли и загибались когти. Каждую неделю просил. А в последний раз устроил скандал, что раньше ножницы были острые и слегка маникюрные, а сейчас – большие канцелярские, да и тупые в придачу. Ему сказали брать то, что есть, а он гордо отказался и продолжил писать заявления. Через неделю понял, что затупил, начал снова просить у продольного, но ему отвечали: «Ожидайте, в пятницу и на выходных не предоставляем». А потом начиналось с самого начала. Он бы мог подговорить кого-то, чтобы попросили для себя, а потом дали ему, но ему это казалось неспортивным, и он продолжил надоедать продольным со своими ножницами. Но у тех, похоже, тоже был какой-то принцип.
Ничего колюще-режущего в хате иметь было нельзя, даже сравнительно безобидные вещи выбрасывались во время шмона. По правилам у администрации можно было брать иголку (часто со сломанным ушком и всегда с обломанным кончиком), нитки (часто не было, потому что мотали от души на коня), нож (никогда никто не просил – справлялись). Все это давали без проблем при наличии заявления. Ножницы – бери! Тупые так тупые. Канцелярские? Скажи спасибо, что не садовые! А не берешь – значит, тупой ты, а не ножницы. В этот день он спросил про ножницы, когда давали завтрак («Ждите дневную смену!»), во время проверки утром («Спросите через час у контролера!»), через час («Ожидайте!»), когда выводили на прогулку («Я же сказал, ожидайте!») и на вечерней проверке («С этим вопросом к дневной смене!»). Круг замкнулся, но надежда не угасла. И когда на продоле начала открываться внешняя дверь, а потом кормушка, он решил: наконец ему несут его ножницы. Но это был внеочередной шмон. Он остался, остальных вывели – он еще и дежурным был в тот день.
– Запреты есть? – спросил дежурный по СИЗО у дежурного по хате.
Он выбросил мойку, причал и коня на продол в жертву.
– Еще?
Дежурный по хате как-то судорожно кивнул и отчаянным жестом вытянул вперед свои руки, показывая когти.
Ее звали Маша. У нее была широкая радостная улыбка и огромное красное сердце во все туловище. А вышло это так: их вели по подвалам во дворе, привычно лязгая дверьми. Они и так знали, что сегодня на улице снег или дождь. А на улице оказалась сказка. За ночь доставшийся им большой дворик покрылся снегом. У левой стены лежали маленькие сугробики, правая щурилась ярким облупленным кирпичом. Во дворике не было ветра, стоял маленький плюс, и с такими развешенными на сцене ружьями выстрела было не избежать. Почти не сговариваясь, они бережно, чтобы не топтать еще не скрученный в шары снег, катали голову, туловище и ноги, а затем гордо водрузили на скамейку в центре. Но это было только начало! Под снегом прятались осколки красного кирпича и цемента, а в стенах можно было найти горелые спички, и они работали не покладая рук. Но споря о неоднозначных художественных решениях. Пигмалион.
Ее звали Маша. У нее были глазки и носик и даже аккуратные круглые цементные уши. Еще у нее были ручки и небольшие рожки, тоже очень аккуратные! А еще у нее почему-то был драконий костяной гребень от переносицы до хвоста. Но главное, главное, что у нее была радостная алая улыбка кирпичной мозаикой и такое же, только огромное и выпуклое, сердце во все туловище.
