Киллером он стал уже тут, а заехал-то по совсем безобидной статье. Но в новых условиях и в замкнутом пространстве раскрылся талант. Может быть, если бы был другой состав сокамерников, все вышло бы по-другому. Но он понял: никто, кроме него. И стал киллером. Он сидел и следил, а как только замечал, говорил:
– Ах вот ты где… Попался!..
Или:
– Ах ни… себе ж… Вот это… Иди сюда!
Или:
– Привет! Вот это поворот!
Или даже:
– А вот тебе!.. А на!.. И еще один…
Если бы тараканы и прочие уничтожаемые насекомые умели говорить, они наверняка придумали бы ему какое-нибудь грозное прозвище. Но они не умели и поэтому просто умирали пачками, а на смену им приходили новые и новые несметные полчища.
Конечно, все остальные тоже заботились о восстановлении санитарного баланса, но делали это как-то с ленцой, без огонька. Они могли неоправданно долго медлить, искать бумажку или снимать тапок, собираться с духом. Пока они медлили, тараканы, несомненно, обладающие экстрасенсорными способностями, телепортировались в район щелей в общаке или за баром.
Он до трех не считал, мог даже вскочить, побежать на другой конец хаты и достать чуть ли не в прыжке: «И-и-а-а-а!» Если бы на тапке он рисовал звезды, отмечая свои победы, давно бы закончилось свободное место.
Однажды ночью они проснулись от грохота. Он долбил баром о стенку, видимо, в состоянии аффекта. Тапок бессильно подрагивал во второй, опущенной вниз, руке:
– …! Открыл глаза, и он, …, ползет! Ну, думаю, …, привет! От меня не уйдешь! И ведь почти! Свалил, животное!!! Спрятался, …! – Он треснул еще раз баром, но таракан так и не вывалился из убежища.
Киллер сел за стол, немного успокоился, надел тапок и бросил фразу, которая посреди ночи прозвучала веско и зловеще: «Встретите таракана с оторванным усом – не трогайте его, он мой!»
Все люди смертны… Но против костлявой старухи с косой, всеми силами стремясь отсрочить встречу, сражается и человечество в целом, и отдельный человек в частности. Он был очень озабочен вот этим вот всем. Кто о спорте любит разговаривать, кто о бабах, а этот – о здоровье! На каждого новичка нападал, пока не выпытывал полный анамнез, а потом что-то писал в своем дневнике.
Однажды попался врач (наверное, уже можно сказать «бывший»). Так пытал беднягу ежедневно, пока того, на его счастье, вскоре куда-то не перекинули. А так как больше никто из соседей поддержать разговор о его болезнях был не в состоянии, он мог рассчитывать только на собеседников из медицинской службы, которые регулярно захаживали.
Не то чтобы их тоже тянуло пообщаться. Просто он каждый день писал в медчасть заявление, в котором сообщал о своих новых симптомах (а они, увы, проявлялись почти ежедневно) или напоминал о не сдержанных медиками опрометчивых обещаниях:
– А когда уже сделают рентген? А вдруг пневмония? А что там с УЗИ, у меня же потемнение в брюшине! Что по поводу кетанова и угля активированного? Опять съели злые зэки?
Всегда было о чем писать и о чем поговорить. При этом он ведь не симулировал, просто внимательно относился к своему здоровью, ведь болезнь лучше предупредить, чем лечить. А здесь он узнал, что лучше один раз написать, чем сто раз сказать, а еще лучше – написать сто раз, вот и вступил в обширную одностороннюю переписку с медчастью.
Однажды к нему не ходили неделю: фельдшеры боялись описанных им симптомов да и могли только таблетку дать, что его не устраивало, а терапевт была в отпуске. Но вот она вернулась, пришла и сразу услышала его вопрос, молящий: «Доктор, я не умру?!»
И, все еще пребывая душой в Египте (или где она там была?), врач удивилась громко и искренне:
– Вы? Умрете?! Да вы же бессмертный! Да мы вас так уже вылечили, что вы будете жить вечно!
Здесь все шили белыми нитками, и это была не прихоть и не мода, просто других ниток не давали, а одежда рвалась все равно. Ритуал вызова иголки и ниток был известен: в безлунную ночь в четверг после дождя… или в любое другое время надо написать заявление, а в будний день и когда настроение хорошее – получить. Ритуал-то он знал, но белых ниток просить не хотел. Его любимые и единственные штаны недавно приобрели дополнительное вентиляционное отверстие, которое не сильно было заметно среди черных складок, но зашить не помешало бы. Вот только с белыми нитками это место стало бы привлекать внимание, а привлекать к нему внимание точно не стоило.
Испробовав легкий путь (попросить у корпусного, написав заявление) и получив ожидаемый ответ, что нитки есть белые, а привередничать не надо, а то не будет никаких, он перешел к сложному плану Б.
План был рассчитан где-то на месяц и предполагал, что родные – догадливые. Он писал о белых нитках и о черных, описывал процедуру, объяснял, что нитки-то им можно, только передать нельзя. Писал еще много всякой ерунды и наконец попросил передать черные носки – мол, это очень хороший предмет, чего стоит хотя бы традиция вкладывать в носки подарки.
