Например. Часто велись споры, а «…из чего же, из чего же, из чего же» сделаны рыбные котлеты. То есть название котлет как бы предполагало ответ, но, во-первых, это было не точно, а во-вторых, рыба рыбе рознь. Камерные исследователи выдвигали гипотезу о круговороте еды в природе и о безотходном производстве. Злые языки гурманов утверждали, что недоеденный картофельный суп превращается во все супы, несъеденная перловка – в рассольник, а рассольник – в ошметки огурцов в вечернем картофельном супе.
И уж точно и безусловно, рыба-могила на следующий день становится прекрасными рыбными котлетами. А вот скептики сомневались и приводили контраргументы: якобы были случаи, когда картошка с соленым огурцом появлялась без предшествующего рассольника, а котлеты – после рыбы жареной, которую, конечно, съедали до косточки (фигура речи, не более).
Спор был прерван новеньким:
– А я знаю, из чего котлеты. Сказать?
– Да-а-а… Не-е-ет… – разлаженно ответили они.
Но он все равно сказал:
– Мне тоже всегда интересно было, и я вот решил разломать и рассмотреть разлом. И я вот разломал, а на меня из котлеты смотрит глаз. Рыбий! Так что из рыбы, сто процентов.
Интрига пропала. Да и аппетит тоже.
Где-то там, далеко за этими стенами, они могли слушать Rammstein и Megadeth, но здесь быстро учились новому. Тут никого не удивляло произвольное притопывание за просмотром клипа, напевание и поджужживание за прослушиванием «…ты пчела – я пчеловод, да, мы любим мед!». А вот гимн почему-то переключали: видимо, в память о тех местах, где гимн слушали ровно в шесть утра и выключить было нельзя.
Вряд ли счастье от прослушивания музыки у меломана может быть полным, если он никогда не лишался возможности включить ту музыку, которая нравится, да и просто возможности включить музыку.
Здесь не существовало понятия «плохая музыка». Если музыка вдруг попадалась на ТВ-канале среди массы бессмысленно кричащих передач, ее, конечно, сразу слушали, а на тех, кто выпендривался, шикали. И конечно, потом долго обсуждали услышанное.
– «… спеши любить и не наглей»? Так? Или «не робей»?
– Не. Там «…ни губ, ни носа, ни бровей».
Они обсуждали недавно появившийся в их эфире хит, который на слух не воспринимался, и это могло бы длиться бесконечно, если бы пытливые умы не прочитали подпись в клипе «Спеши, люби, цени мгновение». Те, кто раньше наизусть могли выдать все хиты «Битлов», через пару месяцев пребывания здесь могли безошибочно продекламировать весь хит-парад «Русского радио» от «Девочка, танцуй» до «В комнате темно».
Впрочем, радио ценили меньше: по радио не показывали хорошеньких девчонок из клипов, а ведь это было главной составляющей хорошей музыки.
Однажды лучшее из хорошей музыки, самая откровенно раздетая Вера Брежнева, была торопливо выключена с криком: «Слушайте! Слушайте!»
И прежде чем кто-нибудь успел возмутиться по поводу такого святотатства, все услышали песню и замерли. Из женского корпуса через десятки стен неслось хоровое и задорное: «Ма-ма, я влюб-ле-на! В му-да-ка!!! Расскажи мне, почему, отчего в му-да-ка?!»
Это была живая и самая лучшая музыка.
Конечно, торопиться здесь было некуда, и все же очереди возникали. В больших хатах многие старались проснуться пораньше, чтобы пораньше стать в очередь и пораньше попасть в стратегически важное с утра место – за броню. Санузел работал на две ставки: не только по прямой специальности, но и как место для курения. А ведь с утра критично хочется и того и другого. Но в порядке очереди. А еще за броней стоял белоснежный уруру, который являлся продукцией не двойного, а куда более разнообразного назначения. Еще был маленький филиал уруру – раковина, которую долбаном или долиной никто не называл, но которая тоже служила средством связи.
Вчера по маленькому уруру весь вечер шло важное совещание по межмировой связи. Сегодня одного из них должны были повезти в суд сразу после завтрака (!) вместе с подельником из соседнего мира, поэтому вчера после мозгового штурма осуществлялось согласование позиций и распределение ролей, а также общий трындеж.
Это, конечно же, было строго запрещено, и во всем СИЗО даже была пара камер, которые этот запрет соблюдали. То ли у них совсем никаких возможностей для связи не было, то ли просто были бестолковые совсем.
Сегодня тот, кто ехал в суд, проснулся позже, чем планировал. Он все пытался вспомнить свой сон, но никак не выходило. Помнил только, что было что-то важное, а что – не ясно. Поворчав, его пустили вне очереди быстро побриться, поскольку забрать могли сразу, а легкую небритость, по преданию, суд мог неосознанно оценить в пару лишних лет.
Побрился, нервно вышагивал по паре свободных метров, будоража очередь… И вдруг остановился, вспомнил сон – кошмарный сон. Оказывается, вчера они не все обсудили. Быстро постучал в стенку, за которой, наверное, так же нервно шагал его подельник, и рванул через очередь к заветной двери, упрашивая:
– Мужики! Да пустите! Мне же только спросить!
