Держать питомцев было запрещено, поэтому он решил, что у него появился друг – улитка по имени Крошечка.
У них было не настолько много развлечений, чтобы не подшучивать над новенькими, особенно над первоходами. Чего стоят сцены знакомства! Кто, что, как… Сначала он о себе, потом, при желании, они ему. За чашечкой напитка, который уже точно не чай, но обычно еще и не чиф. О своих статьях рассказали все, кроме одного мужика. Тот только угрюмо глянул, сказал, как зовут, и передал кружку дальше. Поневоле задумаешься, что же он такое сотворил. Впрочем, спрашивать было бестактно. Ну, Игорь и Игорь. До вечера ему еще рассказали, как тут и что, а напоследок мужик, который все объяснял, воровато оглянулся и сказал тихо:
– И ты смотри, с Игорем поосторожнее. Не спорь. Не лезь. Лучше не смотри.
– А что такое? – Стало неуютно.
– Ну, точно мы не знаем, но у него статья очень тяжелая. Одна ничего: убийство. А вот вторая вроде людоедство. Людоед он.
Торжественная угрюмость, с которой это было сказано, не располагала к дальнейшим вопросам. И он попытался себя успокоить: вон, людей полная хата, сидят все, и ничего. Да и вообще это не точно. Его нара оказалась на втором уровне. Через проход от Игоря. Он отвернулся к стенке и старался заснуть. Мозг бурлил от новых впечатлений. Люди начали похрапывать. И тут он услышал негромкое цоканье – как погоняют лошадь. Повернулся и увидел, что Игорь смотрит на него. Ночью. Не отрываясь. И цокает негромко. «Завтра же переведусь!» – подумал он, нервно отвернувшись. Спать абсолютно не хотелось.
Назавтра Игорь рассказал, что здесь он вообще-то за воровство, но осадочек оставался долго. Да и история вспоминалась, кстати и некстати, – как, к примеру, в момент, когда у Игоря спросили, в какой пропорции он смешивает раствор для полоскания горла, а он не задумываясь ответил: «Да я просто его на глаз сыплю».
Выглядел он не очень, да и чувствовал себя, похоже, так же. Зашел, устроился и почти сразу лег, постанывая. Получил замечание, сел и сидел раскачиваясь.
– Может, тебе врача, дед? – спросили его.
– Да я потерплю, – стоически отвечал он.
Так и началось. Каждый день вскрывшиеся болячки и новые беды. Смещение позвонков, язва, дикие головные боли, заболевший зуб – последний оставшийся. И это только крупные проблемы! О ерунде вроде простуды, поноса и колотья в боку даже упоминать не стоило.
Он стоически переносил все тяготы и никогда не звал врача. Но добрые люди из камеры делали все за него – и позовут, и расскажут. Его дважды выводили на рентген, разок на УЗИ и много раз на уколы. За его жизнь боролись! Возвращаясь с процедур, он отвечал на вопросы.
– Ну как, ну что сказали?
– Да кому я нужен? Я им до одного места!
Рентген у него подтвердил и смещение позвонков, и гайморит. Его псориаз был бесконечен, как Пангея[1]. Он постоянно жаловался, что его не лечат, что не дают мази, таблеток, не водят в душ. Когда его спрашивали, почему об этом всем не пишет заявление, возмущался: «Да я же не вижу ничего!» А когда заявление писали за него, он встречал врачей мычанием и мямлил что-то, описывая симптомы совсем не так красочно, как сокамерникам. Врач уходил, и жалобы снова звучали ярче. У него спрашивали, почему так, а он всегда говорил: «Да кому я нужен? Я им до одного места! Они не будут лечить, так и сказали! Я буду терпеть!»
Он держался как древний стоик. Сдавались и звали врача только окружающие. А когда его вывели на этап, под нарой обнаружили небольшой склад медикаментов. Стоику не нужны были эти подачки: убеждения дороже.
Эта штука в двери была круче, чем мифическое окно в Европу. Это было окно и в Европу, и в Америку, и в Азию, и в Африку – окно во весь мир за пределами хаты. И называли это окно ласково – кормушка.
Через кормушку давали пайку и забирали тарелки, надевали наручники и снимали их, передавали отоварку, передачи, подписывали бумаги, получали и отдавали письма и, конечно, общались и смотрели.
Чуткое ухо легко могло определить, когда начинали открывать тормоза, когда – глаз, а когда – кормушку. Как только кормушка открывалась, кто-то уже должен был быть рядом для взаимодействия: принимать, показывать, говорить.
Общение через кормушку поначалу могло казаться немного непривычным – следовало сесть на корточки или еще каким-нибудь образом опустить свое лицо ниже пояса, чтобы оно глядело в кормушку. Затем можно было говорить – снизу вверх, хотя в редких случаях гражданин начальник все же наклонялся.
Он был в хате уже почти две недели, а к кормушке, кроме дежурства, не ходил. Ни передач, ни отоварки, ни адвоката, ни следственных действий. Зато он был очень общительный и знал кучу тюремных историй, в том числе и про кормушку, и про то, почему контролеры держатся от нее подальше.
– О! Кормушка открывается! – говорил он, едва заслышав шелест. – Интересно, для кого?
