Но известная мудрость гласит: «Не спрашивай, по ком открывается кормушка, – она открывается по тебе». Однажды из кормушки его просто позвали «с вещами», а они так и гадали, зачем эти дни были с ним вместе.
Ритуал отхода ко сну в карцере был особый. Сначала надо было дождаться вечерней проверки (этого ждали с шести утра и до восьми вечера с перерывом на утреннюю проверку в восемь). Затем два часа, точнее, часа полтора, можно было ждать времени вечернего туалета. В полдесятого можно было сделать свои вечернетуалетные дела и самозабвенно вычистить все зубы, которые имелись в наличии.
Впрочем, с туалетными делами возникала одна деликатная проблема: почти всю верхнюю часть тормозов занимало оргстекло – прозрачное, большое, для хорошего просмотра. И ровно напротив этого стекла, поднятое на две ступеньки, возвышалось то, что в тюрьме носит очень много имен и с чем хочется иметь дел как можно меньше, и желательно – в полном уединении. Конструкция карцера к ощущению полного уединения не располагала, скорее, можно было чувствовать себя выступающим на сцене. А учитывая, что корпус был женским и продольные все – девушки, можно было надеяться на благодарных зрителей. Правда, скромники возможностями рекламы не пользовались и делали все так, будто сдавали норматив.
Разделавшись с вечерним туалетом, можно было ждать, когда откроется дверь и скажут: «Пойдем!» Услышав заветное «Пойдем!», он бодро пошел за угол по коридору забирать свою вату. Оставалось совсем чуть-чуть: когда его ввели назад в карцер, нара уже была размурована. Дальше просто: одной рукой держишь вату, а другой поднимаешь нару, кидаешь сверху вату, удерживаешь освободившейся рукой и, не отпуская, лезешь под нару, чтобы достать из стены железный треугольник и дать наре опору. С непривычки казалось сложным, но на третий день делаешь бодро. Дальше – лечь! О… лечь! Он залез под одеяло! О дурацких ритуалах вроде раздевания даже не думал – в первую ночь чуть не околел. Просто лечь, просто вытянуться, закрыть глаза, не шевелиться! За стеклом в вытянутом гробике карцера под негаснущей лампой он лежал, скрестив руки на груди (так теплее), и был похож на Ленина. «Я Ленин!» – подумал, засыпая.
Лязг двери ворвался в сон почти сразу. Какую-то новую девушку заводили в камеру напротив. Не открывая глаз, он понял, что она уставилась на него через стекло, и услышал: «Ой! А тут у вас молодой человек! Мне сюда?!» Конвойный сказал, что молодой человек не откажется. А он ничего не сказал. Он был Ленин.
Говорят, что в экзотических странах и в любых местах, где водится всякая живность, помереть от голода могут только неоправданно брезгливые люди. Вон он бы, наверное, смог. Ведь он был кулинарный сноб и быстро навел в питании коллектива свои снобистские порядки.
До него они все вели беспорядочную гастрономическую жизнь. Страшно подумать: ели все, что было, и в различных комбинациях, без разбору. Конечно, так было нельзя.
У него было кулинарное образование, и он знал толк в еде. Когда он готовил салаты, всем хотелось смотреть на чужую работу. А еще, конечно, хотелось вносить предложения.
– Может, добавим сало?
– Серьезно? Сало? В салат? Ты где-то такое видел?
– Ну… Один раз мы тут так ели…
– Никому никогда об этом не говори! Так нельзя.
Вопрос с салом для салата был замят. Примерно так же воспринимались и другие рациональные предложения: добавить кетчуп в суп, намазать майонезом хлеб, бабахнуть в торт все сладкое, что имелось в хате. Не помогла даже история про ирландское рагу, которое ели трое в лодке. Ели же! Однажды день был испорчен дискуссией о кисло-сладком соусе – может ли он существовать вообще или же является абсолютным злом? А диспут о хачапури? Спорить с ним на кулинарные темы было бесполезно и очень нудно. А итог был предсказуем ввиду непререкаемого гастрономического авторитета. Добавленный в кашу грецкий орех вызывал резкое осуждение – он же перебивал весь вкус! Если кто-то ел что-то не элегантными ломтиками, а кусками – это оскорбляло! И понемногу всех заразил – целая хата снобов. Все научились. Лишь один раз его «научили»: он не знал, что сыр с киселем вкуснее вприкуску, а не на батоне. Но исключение подтверждает правило.
Сорвались, когда его увезли на суд. Предались гастрономическому разврату. Думали, что его вернут к ужину, а суд отменился, и он пришел к обеду. И увидел супы со всеми лакомствами: с майонезом, салом, кетчупом вместе. Стоял и смотрел на это. Но ничего не сказал. Просто сел есть. Без толку!
