Не проходит и получаса, как к вокзалу лихо подкатывает обшарпанный газик с брезентовым верхом, юркий человек помогает нам погрузить вещи и везет в гостиницу. По дороге он занимает нас разговорами, которые кажутся нам несколько странными: рассказывает, как велик в этом году приплод у овец, сколько мяса будет сдано государству, какие внедряются новые методы обработки каракуля. И ни слова о литературе.
– Это он очень интересно рассказывает, – тихо говорит Степан Петрович, – как раз Леля (жена) просила меня, если будет возможно, купить каракулевую шкурку на воротник…
А человек, встретивший нас, видя, что его слушают с интересом, болтает, не умолкая, сыплет специальными животноводческими терминами и не дает никому слова сказать.
Всё улажено. Мы втроем водворены в номер, в котором стоят восемь кроватей. Наш спутник очень доволен, он потирает руки, мы благодарим его.
– Все-таки наше министерство, – говорит он, – большой авторитет имеет! Вы думаете, это так легко – без брони получить такой номер? Но уж если товарищ Шарипов сказал…
– Министерство? – Юрий Николаевич и Степан Петрович переглядываются.
– Ну конечно, министерство животноводства! – с гордостью отвечает наш спутник. – Товарищ Шарипов наш министр!
Мы не можем удержаться от смеха. Товарищ из министерства животноводства в полном недоумении.
– А вы, вы разве не животноводы?
Смех всё громче.
– Так кто же вы?
– Писатели.
– Писатели?! – И в голосе его и на лице такое разочарование, что мне становится его жаль, а Степан Петрович и Юрий Николаевич перестают смеяться – они явно смущены.
– Ничего не можем поделать, но мы все-таки писатели, – разводя руками, виновато говорит Юрий Николаевич. – Степан Петрович – поэт, а я – прозаик.
Товарищ из министерства смотрит на них с явным презрением, но вдруг лицо его проясняется, он широко улыбается и говорит приветливо:
– Это ничего, что вы писатели, вы – наши гости, живите тут на здоровье!
Я не буду описывать здесь красоты и достопримечательности Ташкента.
Да, мы бродили по неповторимым ташкентским базарам и покупали пестрые тюбетейки. Замирая от восторга, разглядывали тончайшие древние миниатюры на пожелтевших рукописях в государственном хранилище. Особенно нас поразила одна: текст ее не представлял особого интереса, но скромная приписка внизу заставляла глядеть на эту рукопись с благоговением: «Сей труд переписал смиренный раб и переписчик Гафиз». Великий поэт был так беден, что вынужден был переписывать чужие бездарные рукописи.
Мы ездили в колхозы и любовались искусной работой сборщиц хлопка, их особенными бережными и легкими движениями, когда, едва касаясь белого ватного снежка, они вынимали его из коробочки и бесшумно бросали в корзину Мы проходили по длинным лабиринтам виноградников, срывали прямо с лозы светящийся на солнце желтый виноград и ели душистые маслянистые узбекские дыни…
Но самым интересным были встречи с людьми – с писателями и студентами, с рабочими и колхозниками. С тех пор прошло уже много-много лет. Но когда я перебираю в памяти эту поездку, я вспоминаю всё время одного человека.
«Горящие глаза» – это выражение настолько затрепано, что, пожалуй, ничего не может сказать читателю. А что делать, если точнее не скажешь? Человек, который легко и быстро вошел в наш номер и отрывисто представился: «Айбек!» – обладает именно такими глазами. Огромные, черные, они занимают почти половину лица. Айбек то и дело встряхивает головой, и густые, кудрявые и тоже очень черные волосы непослушно топорщатся и разлетаются, создавая впечатление бега, полета.
Незадолго до знакомства с Айбеком мы с Юрием Николаевичем читали вслух его роман «Навои» и радовались тому, как мог современный человек с такой точностью и живостью донести до нас аромат минувшей эпохи. Айбек в своей книге провел нас по улицам древнего Герата, он познакомил нас с Навои – философом, мечтателем, поэтом, покровителем искусств.
Мы сидим в просторном доме Айбека на окраине Ташкента, сидим на ковре, поджав под себя ноги, и ждем, пока принесут плов. Хозяин рассказывает нам, как он маленьким мальчиком сопровождал отца в поездках по Средней Азии, как, дожидаясь его, знакомился с людьми, с их бытом и обычаями. С тех пор он узнал и полюбил родной народ. А потом учение в сумрачном и прекрасном Ленинграде, работа в архивах, чтение подлинных арабских рукописей. «Навои» написан по первоисточникам. И мы понимаем, что перед нами не только большой художник, но и крупный ученый. В молодости Айбек был поэтом, и это чувствуется в его манере читать стихи, в том, как он вдохновенно восхищается то строчкой, то отдельным словом, то ритмом стиха. Он прекрасно читает и по-русски, и по-узбекски.
