А как негодует он по поводу плохой книги или пьесы! Он сердится, глаза его темнеют и теряют блеск. Айбек говорит и спорит об искусстве непрерывно, он предан искусству всей душой – это его страсть, его призвание, его жизнь. И вдруг, помолчав, говорит твердо: «Пишите в вашем отчете о поездке, что считаете нужным, но о себе я вам честно скажу: ни Зощенко, ни Ахматову я ругать не буду – это настоящие писатели. Ахматова жила у нас – она истинный поэт! Да и прекрасную женщину обижать – великий грех…»
Мы улетали из Ташкента сияющим солнечным утром, и не хотелось верить радиодиктору, который сообщал, что в Москве «осадки в виде снега и дождя. Температура два-три градуса мороза».
Обычная предотлетная суета, надо встать в очередь, зарегистрировать билеты и сдать багаж. Впереди нас стоит широкоплечий человек в светлом пальто. Он, видно, тоже летит этим самолетом. И вдруг Айбек, провожающий нас, громко расхохотался.
– Водевиль завершен! – сквозь смех воскликнул он. – А ну-ка, товарищ Шарипов, знакомься, вот они, твои знатные животноводы!
Шарипов оборачивается, мы жмем друг другу руки – так вот кто так гостеприимно встретил нас в Ташкенте!
8
Последние месяцы 1946 года сложились у нас невесело. Заболел Юрий Николаевич. Повторился приступ головокружения, мозговые рвоты, потеря сознания. Болезнь надолго уложила его в постель и снова лишила возможности работать. И конечно, как следствие болезни, начались материальные трудности.
Мы проводили вдвоем долгие зимние вечера, читая вслух Диккенса, и благополучно завершающиеся романы его немало способствовали хорошему настроению и счастливой уверенности, что и у нас в конце концов всё будет прекрасно. Топилась печка, потрескивали дрова, светила на столе зеленая лампа. Мы слушали, как за стеной, переговариваясь и пересмеиваясь, укладываются спать дети. А за окнами медленно падал бесшумный и добрый, крупный московский снег.
9
Азербайджанская пословица говорит: «Каждый спуск имеет свой подъем». И правда, с первых же дней нового, 1947 года жизнь обернулась к нам солнечной стороной.
Юрий Николаевич стал быстро поправляться и чувствовал себя настолько хорошо, что смог выступить в своей любимой роли Деда Мороза на традиционной детской елке, а традиция эта передается в нашей семье из поколения в поколение и продолжается по сей день. Собралось двадцать пять или тридцать ребят. Подарки заворачивали в яркую – красную, зеленую, желтую – шуршащую гофрированную бумагу, каждому маленькому гостю сочинялись шуточные стихи. В тот момент, когда дети усаживались за стол и поднимали стаканы с лимонадом за здоровье Деда Мороза, а на елке потрескивали и мигали желтые язычки свечей, раздавался длинный звонок в дверь. На пороге комнаты появлялся живой Дед Мороз в больших мягких валенках, пританцовывая и отряхивая настоящий снег с неуклюжих армейских рукавиц. Он вручал подарки, читал веселые стихи и, так же приплясывая и помахивая пустой корзиной, удалялся под одобрительный и благодарный гул ребячьих голосов.
Юрий Николаевич с таким чувством исполнял свою роль, что у маленьких детей не оставалось никаких сомнений в том, что это настоящий Дед Мороз. Однажды, когда он вновь появился в своем обычном черном костюме, трехлетний Никита Шкловский воскликнул:
– Эх ты, где же ты был? Здесь без тебя знаешь кто приходил? Сам Дед Мороз! И мне подарок принес, гляди – во!
Юрий Николаевич был чрезвычайно польщен такой высокой оценкой своего актерского мастерства. Не знаю, доставляли ли ему когда-нибудь такую же радость хвалебные рецензии на его книги. Впрочем, и с книгой в тот год всё обстояло прекрасно.
30 декабря, перед самым Новым годом, были сданы в набор «Горы и люди» (продолжение «Баташа и Батая»). Издательство выплатило довольно крупную сумму, и мы смогли не только расплатиться с долгами, но даже, как советовал A.A. Фадеев, «обзавестись мебелишкой».
Январь стоял морозный: ртуть на градуснике не поднималась выше тридцати градусов, а иногда сползала и ниже. Занятия в школах были отменены. Машка сидела дома и из ученицы первого класса «А» превратилась в строгую и назидательную учительницу: обучала премудрости писать палочки и складывать буквы в слоги своих младших сестер, причем, не щадя их самолюбия, щедро сыпала двойками.
Юрий Николаевич просил меня отложить покупку мебели и дождаться более благоприятных метеорологических условий. Но я никак не могла взять в толк, почему такое стихийное бедствие, как морозы, должно помешать нам немедленно приобрести стулья, стол, шкаф и диван. И, невзирая на разумные уговоры, я отправилась в мебельный магазин. Правда, возвращаясь обратно в кузове грузовика и глядя, как мгновенно покрываются инеем черные клеенчатые стулья и становятся мохнатыми и серебряными створки полированного шкафа, я на какое-то мгновенье вспомнила об этих предупреждениях – от встречного ветра нестерпимо резало щеки и обжигало нос. Но вот вещи вносят в дом. Юрий Николаевич смотрит на них с некоторым испугом.
– Обрастаем?! – спрашивает он с тревогой.
