– А вечером – в баню! Я, Маркел и вы оба моемся в последнюю очередь. После бани получите чистое бельё, из княжеских запасов, а своё сможете там же постирать.
Оба Толедано, собравшиеся уже уходить, вдруг замерли, а Валентин побледнел.
– О милости просим! – задрожавшим голосом произнёс Моисей, вместе с сыном вдруг рухнув на колени. – Позволь нам отдельно от всех мыться, милостивый господин!
– Что так? Вера не позволяет? Или больны чем?
– Здоровы мы, вашими заботами. А вместе с вашей милостью мыться в одном помещении нам не по чину, да и вера, вы правильно сказали, нам не позволяет. А мы вам ваше бельё постираем, только дозвольте одним нам в бане быть.
Я потеребил себя за бороду. Что-то про такой запрет в католической религии не слышал. У них даже индивидуальный помыв не приветствовался, не говоря уже о коллективном. Может, боится домогательств к сыну? А что, парень смазливый, а у католиков гомосексуализм в порядке вещей. Это на Руси шестнадцатого века голубизна считается смертным грехом. И карается не менее ужасным способом. Но Моисей-то об этом не знает, поди. Судит по Европе.
– Хорошо. Пойдёте последними, будете одни. Я даже распоряжусь караул поставить, для вашего спокойствия. Но обещанное – выполните.
– С радостью, господин! Спасибо!
Отвесив поясной поклон, ювелир с сыном отошли. А я вдруг зацепился глазом за походку Валентина, чем-то она отличалась от походки идущего рядом Моисея. И тут у меня в голове как будто что-то щёлкнуло: так ходит женщина! Правда, увидеть и понять, что я вижу, мне помогли лишь несколько не проконтролированных разумом шагов – Валентин (?) уже шёл как мужчина, чуть косолапя и размахивая руками. Вот это мимикрия! Я по всегдашней привычке русских поскрёб затылок. С каждым днём всё чудесатее и чудесатее!
Несколько месяцев на тесном корабле, среди толпы мужиков, в среде, где каждый твой шаг под прицелом множества глаз – и обмануть всех! Что же подвигло юную девушку на такой поступок? Любовь отметаем сразу, не вижу и не предполагаю наличие соответствующего объекта. Значит, побег от смертельной опасности. Ведь они – мараны, крещёные евреи, гонимые быдлянами и уничтожаемые инквизицией. Толедано их фамилия. А не те ли Толедано, о которых Рамон мне говорил? Да нет, смерть их он видел собственными глазами. Может, тот горожанин напутал, или казнили родственников или однофамильцев? Ведь при крещении, не мудрствуя лукаво, священник давал фамилии по месту жительства. А в Толедо, думаю, была не одна еврейская семья.
Я хлопнул себя по лбу. Так ведь и имя совпадает! Валентин и Валентина. Ох, Рамон. Счастлив твой путь, коли на нём ты, считай, уже нашёл свою оплаканную слезами сердца любовь. А я тебе в этом помогу, поддержав и защитив отважную девчонку.
Тут во мне проснулся циник-прагматик и заявил:
– И очень крепко привяжешь этим к себе очень ценного кадра.
Да, привяжу. Потому как Рамон мне ну очень-очень нужен! Практически всё, что пока ещё смутно зарождается в моей голове, завязано на его обязательное участие. Да, я прагматик, да, циник, способный и горе, и счастье людское вплести в узор ДЕЛА, мне порученного! Но не ради какой-то материальной выгоды для себя, хоть и самого любимого! Для всего нашего маленького коллектива. А поставленная задача – большая. И мне её решать так же, как и всему «Русскому экспедиционному корпусу»: быстро, чётко, правильно, без фатальных ошибок. Нам необходимы люди – товарищи по оружию и труженики знающие, добрые, надёжные, верные. Добровольно примкнувшие, разделяющие наши чаяния и надежды так сказать. А чтобы они со временем не превратились в просто попутчиков, их надо чем-то удерживать. Для Рамона таким якорем станет возвращённая любовь и благодарность за неё. Как, возможно, скажут в будущем: ничейного оружия нет. А любовь – это тоже оружие. Или рычаг воздействия, кому как.
Рамон сейчас далеко и не может знать, что его ожидает, когда он вернётся за нами из Буэнос-Айреса. Вот будет картина маслом! И как он сам-то не почувствовал её присутствие на каракке? Видимо, смирился с потерей и поставил крест в душе. Да и девица хороша! Как смогла обвести вокруг пальца грубых голодных мужиков? Снимаю шляпу и низко кланяюсь. А Рамона тоже не узнала что-ли, как он её? Или не захотела? Так-так, не будем в эти дебри пока вдаваться! Дождёмся Рамона.
Первый десяток помывшихся стрельцов со смехом и шутками вывалился из бани. Голые распаренные мужики побежали к недалёкому роднику. Вскоре по округе разнёсся довольный рёв: стрельцы черпали бадьёй холодную воду и окатывали друг друга. Лепота! Наигравшись, выскочили из ручья и, похватав со скамейки стопки чистого белья, принялись одеваться. А в баню, толкаясь и пересмеиваясь, ринулся следующий десяток, оставив накопёшке сена сложенное кучкой грязное бельё. Стирать будут специально выделенные из каждого десятка люди, скорее всего – самые молодые. Дедовщина процветает! Но в этом времени она – на благо. Молодых старые учат не только порты стирать, но и оружием владеть мастерски. А постирушками на товарищей каждый из них в своё время занимался.
