Мы на этом берегу уже тридцать шестой день. Ахмет со своими разведчиками успел обшарить округу километров на пятьдесят, дошёл до каменистых холмов. Саванна сменилась пампой – уругвайской безлесной степью. Там даже кусты редко встречаются, только море высокой травы колышется под ветерком. Разведчики даже в пампасах несколько раз ночевали, костра не разжигая. Но аборигенов местных ещё не встретили. Хотя, необнаружение их присутствия ещё не подтверждает их отсутствие.
Мои воспоминания были прерваны громким возгласом часового:
– Разведка возвращается!
Я встал. Вытащив из лежавшего на скамеечке тубуса подзорную трубу, посмотрел в сторону, указанную часовым. Разведчики шли плотной группой с севера. В руках бердыши, за спинами – наполненные чем-то мешки. Шли тяжело. Один прихрамывал, опираясь на бердыш. С левой стороны его поддерживал другой, помогая идти. На рукаве ещё одного белела повязка. Моё сердце ёкнуло.
– Дежурный! – Голос зычно разнёсся над лагерем. Ко мне подбежал десятник Захар. Его люди сегодня несли караул, а он сам, соответственно, был дежурным по части. С первых дней высадки я стал приучать стрельцов к службе по Российским воинским Уставам. Подъём, построение, назначение на службу и работы. Вечером опять построение, подведение итогов дня, ужин, отбой. Приём пищи – тоже по расписанию, для чего и кашевара пришлось приучать к дисциплине и регламенту. Потому чуждые в шестнадцатом веке слова «дежурный по части», «регламент», а так же ещё много других слов и выражений века двадцать первого уже не вызывали у стрельцов недоумения и непонимания.
Подбежавший десятник встал «смирно» и, приложив к шапке ладонь, доложил о прибытии. Научился.
– Возьмёшь десяток любых воинов и встретишь разведчиков. Выполнять!
– Есть! – Ладонь к виску, поворот через левое плечо, и вот уже голос Захара раздаёт команды. По моему приказу, дежурный по части являлся во время дежурства моим заместителем, и его команды были обязательны для исполнения всем населением лагеря, кроме Пантелеймона, моего заместителя по тылу. Команду или распоряжение дежурного можно было оспорить, но только после выполнения оной. Первое время происходили небольшие трения, если десятник-дежурный чем-то загружал стрельца чужого десятка. Но после моего вмешательства и популярного объяснения положений Устава воинского, трения прекратились.
А вот и разведчики. Усталые, прокалённые солнцем, в грязных кафтанах, на некоторых – пятна крови. Что случилось? Набежавшие стрельцы встретили своих товарищей приветствиями. Но, увидев раненых и кровь, притихли. Подхватив на руки разведчика, правое бедро которого было перевязано замызганной тряпицей, понесли в палатку. Раненый в руку пошёл следом. Остальных, сняв с них тяжёлые мешки, проводили до кухни. Там уже ждал Фома с разваристой кашей с мясом и грудой лепёшек, выложенных на длинном столе под навесом. Разведчики с видимым облегчением опустились на вкопанную возле стола скамью. Бердыши прислонили рядом с собой. Фома быстро набросал в миски каши, положил перед каждым по две лепёшки. Поставил на стол два больших кувшина с кипячёной водой, в которые влил по литру вина. Кувшины были тут же опорожнены, после чего, вынув ложки, люди стали неторопливо есть. Усталость чувствовалась в каждом их движении. Было видно, как они вымотались. Сил даже на еду остались сущие крохи. Я не стал отвлекать людей, а пошёл в их палатку. Там подожду. Моя тревога, к сожалению, оправдалась, что-то в поиске произошло нехорошее.
Рядом со мной шёл Вито. Теперь он от меня не отходил, сопровождая всюду. И разговаривал. Мыслеречью. По совету Бродяги, данному им в нашу последнюю встречу, я попробовал поговорить с Вито на телепатическом уровне. Пацан очень удивился, но не испугался. Позже, когда я подучил Вито правильно формировать свои мысле-слова и строить чёткие фразы, он сказал, что мама часто так его звала к себе, когда не видела, где он. Сказал, и на его глазах навернулись слёзы. Я прижал ребёнка к себе и стал успокаивать, послав в его мозг волну доброты и нежности. Но добился обратного! Вито заплакал навзрыд, введя меня в смущение и привлекши внимание находившегося рядом Пантелеймона. Дядька осуждающе глянул на меня, поднял Вито на руки и, что-то шепча ему на ухо, пошёл к нашей палатке. Через полчаса Вито, уже улыбающийся, прибежал ко мне и показал кусочек сахара, зажатый в кулачке. Дядькин подарок. Ведь общается же как-то старый с пацаном! А как?
Я подошёл к палатке разведчиков. Там уже были лекарь Семён и Жан-Пьер. Раненый лежал на кошме. Другой сидел с обнажённым торсом на нарах. Штаны с лежащего уже сняли, а исподнее, пропитанное кровью, разорвали, открыв рану.
– Рана от стрелы, – сказал Семён. – Плохая, грязная. Как бы антонов огонь не прикинулся.
Раненый, тихо постанывая, лежал с закрытыми глазами. Бедро уже опухло. Как он с такой раной ещё и шёл сам? С ведром горячей воды прибежал Петруха, приставленный князем к французу. С жалостью глянул на раненого.
