Отпустив горожанина, которому я до боли сжал плечо, резко развернулся и быстро пошёл к своему дому. Поднялся в комнату и со стоном упал на кровать. Их всё же поймали и убили, потешая толпу! И я не мог ничего сделать. Моя любимая умерла в страшных муках, но любовь к ней осталась и взывала к отмщению. Ещё жив негодяй, из-за алчности и похоти которого погибли невинные люди, разрушилась моя жизнь. Одиночество, вот мой удел. С Испанией, жестокой и фанатичной, меня уже ни что не связывало. Я проклял её чудовищные законы и принял решение.
Вернувшись на каравеллу, я собрал нанятых на неё своих бывших матросов и сказал:
– Инквизиторы поймали и казнили мою Валентину. Вы помните её и её заботливые руки, что лечили ваши раны. Теперь она умерла. Я хочу покинуть эту жестокую страну и уплыть в Новый Свет. Там тоже много жестокости и несправедливости, но есть хотя бы возможность постоять за себя и своих близких и самому создать своё будущее. Пойдёте вы за мной или нет, решать вам. Я уйду в любом случае. Даже если буду один на палубе и без куска хлеба в трюме. Мне противно жить в стране, где убивают безвинных!
Матросы знали историю моей любви и, тяжко вздохнув, перекрестившись и прошептав молитву, приступили к обсуждению моего предложения.
– А как же хозяин каравеллы? – спросил Пепе. – Ведь если мы угоним его корабль, то будем обвинены в пиратстве и станем вне закона.
– За всё в ответе буду я один. Вы сможете сослаться на то, что я вас обманул. Это в случае неудачи. Но я знаю, что всё получится. Мы уйдём ночью, а хватятся нас только утром. И куда мы пошли – не известно.
– Хорошо, а как к этому отнесутся остальные матросы?
– Выйдем в море – спросим у них. Несогласным дадим лодку, и пускай гребут к берегу.
– Мы согласны, капитан, – за всех ответил Пепе, перед этим пристально посмотрев на каждого матроса и дождавшись их утвердительных знаков.
– Тогда слушай мою команду, – произнёс я. – Уходим завтра ночью. Мне напоследок необходимо будет уладить несколько дел. Завтра работаем как обычно. Никто ничего не должен заподозрить.
Я вернулся к себе в каюту, разделся и лёг спать. На душе, впервые за много дней страданий, появилось холодное спокойствие. Решение принято: убью гадёныша, уплыву в Новый Свет, если получится уйти от кораблей королевского флота, превосходящих эту мелкую посудинку по скорости, а там будь, что будет.
Утром на пристань приехал хозяин каравеллы. Проверил размещение груза в трюме, выпил у меня в каюте вина и посоветовал ускорить погрузку и не задерживаться в порту. Я попросил его выплатить часть причитающихся команде денег авансом, чтобы матросы могли, согласно договорённости, купить и привезти какой-либо товар и для себя. Но старый скупердяй только носом посопел и, ничего не ответив, укатил.
Я назначил время отплытия и стал готовиться к завершению своего последнего здесь дела: наказанию доносчика. Он так и жил в доме своего папашки, всё такой же тощий и прыщавый. Я видел его несколько раз, но сам ему на глаза старался не попадать: он знал, с кем встречалась Валентина, но донести на дворянина и офицера королевского флота или не осмелился, или инквизиция решила подсобрать на меня ещё информации, что более вероятно. С собой, кроме надёжного Пепе, никого больше брать не стал. Я не хотел впутывать в свою вендетту лишних людей. Гадёныш будет знать, кто его наказал, а остальным не обязательно.
В ночь перед отплытием, ближе к полуночи, мы с Пепе прокрались в дом лавочника через чердак. Было тихо, все уже должны были спать, но в щель под дверью одной из комнат пробивался лучик света. Кто-то бодрствовал, и это было плохо. Этот кто-то мог поднять тревогу. На цыпочках мы прокрались к двери. Она была не заперта, и мы, соблюдая осторожность, вошли. Но скрипнула половица! Человек за столом, освещённым свечой, поднял голову от каких-то бумаг и раскрыл рот. Брошенный мной стилет вошёл ему точно в горло, прервав так и не успевший родиться крик. Человек рухнул в кресло, захрипел и задёргался. Пепе подскочил к нему, выдернул стилет и ударил в сердце. Раз, другой. Тело перестало дёргаться и осело.
