Когда Дэвид кричит: «Малышня идет!», я уже давно их заметила. Дети стояли за изгородью и наблюдали, как мы с Диной возимся с будущим огородом. Когда мы закончили, они вышли из-за кустов, и только тут их увидел Дэвид. Дети стоят шеренгой, целая малолетняя банда. Обветренные, обожженные солнцем, все в соплях и ссадинах. Их серая от грязи одежда больше напоминает тряпки. У двоих постарше в руках заостренные палки. У одного на плече висит лук.
Дети пристально следят за Демоном. Тот лежит и выжидающе помахивает хвостом, словно его ошеломило такое количество грязных детей.
Что им надо? Откуда они? Как сюда попали? Некоторые такие маленькие, что им бы в песочнице играть. Когда я была в их возрасте, дедушка подарил мне деревянную рыбу на колесиках. Я повсюду возила ее за собой на веревочке. Если колеса рыбы застревали в мягкой земле, я садилась и принималась реветь, пока кто-нибудь из взрослых не переносил меня и игрушку на ровную дорожку. По ночам рыба спала под моей кроватью. В таком возрасте дети должны играть в «Лего», гонять мяч, жевать хуба-бубу, пить яблочный сок, засыпать под захватывающую сказку о лисах и кроликах.
Я замечаю, что Бенджамин тоже меня узнал и уже готов улыбнуться, но тут появляются Дэвид с Габриэлем и начинают кричать на детей. Бенджамин застывает как вкопанный, лицо его становится серьезным.
— Stop there! — кричит Дэвид. — We want to talk to you [15].
На лице Бенджамина не дрогнул ни один мускул, у его друзей — тоже.
— You have stolen our days, — говорит Габриэль. — We want to have them back [16].
Я киваю, чтобы мальчик понял, что это важно. Но он смотрит на нас все так же невозмутимо.
— What have you done with them [17]? — спрашивает Дэвид.
Вся сцена напоминает мне старый вестерн. Не хватает только шерифа, который появляется в самый напряженный момент и предотвращает стрельбу и жертвы с обеих сторон.
Вскоре до меня доходит, что шериф — это я. Я поднимаю руку и говорю:
— Wait a minute. Подождите.
Демон поднимается и с громким зевком потягивается. Я оборачиваюсь к Бенджамину и тихо говорю:
— We don’t want any trouble. But we have to have the days back [18].
— I don’t speak English [19], — серьезно произносит Бенджамин.
— А что же говоришь? — удивляюсь я.
Бенджамин замолкает. Я вижу, что он думает.
— Можно погладить собаку? — наконец спрашивает он.
— Само собой, — отвечаю я.
Словно по команде малыши мчатся к Демону и принимаются его тискать. Они ведут себя немного неуклюже, словно у них никогда не было домашних животных.
Я присаживаюсь на корточки рядом с самой младшей девочкой. У нее ободранные коленки и взъерошенные каштановые волосы.
— Это случайно не вы иногда показывались нам тут на ферме? — спрашиваю я.
Вечером мы собираемся во дворе у веранды. Дети вернули нам календарь. Дина вырезает ножом пропущенные даты. Я кричу изо всех сил:
— Все сюда!
Дети сразу же являются на мой зов, но держатся на расстоянии. Лишь девочка с ободранными коленками подбегает ко мне и обнимает за ноги. Она постоянно косится на мертвую семью, сидящую на веранде. Я понимаю, что дети их боятся.
Дэвид поднимает руку. Гам утихает. Он ждет, когда станет совсем тихо.
— Это наше время, — объясняет он и показывает пальцем на календарь. — Что бы ни случилось, оно всегда должно быть с нами.
Он замолкает и кивает мне.
— Какой сегодня день, Юдит?
Я показываю на доску и говорю:
— Вторник, двадцатое марта, первого года.
Дети пристально смотрят на календарь, но я вижу, что они не поняли ни слова.
— Вы знаете дни недели?
Мальчик по имени Бенджамин мотает головой.
— Завтра среда, — говорю я. — Вы это обязательно почувствуете. Это совершенно другой день. Затем идет четверг, тоже легкий день.
— А как называется сегодня? — спрашивает маленькая девочка.
— Втор-ник, — произношу я по слогам. — Хороший день, один из самых лучших.
Девочка смотрит на меня и прилежно кивает.
— Втор-ник, — повторяет она за мной.
— Хорошо, — говорю я.
Малышка с ободранными коленками следует за мной по пятам. Каждый раз, когда я останавливаюсь, она на меня наталкивается. Когда я оборачиваюсь, она отводит глаза и делает вид, будто что-то ищет. Иногда у нее случаются долгие приступы сухого кашля. Я опускаюсь рядом с ней, обнимаю. Кажется, что ее тельце состоит только из костей и грязи, а дырявая задубевшая одежда помогает ей держаться прямо.
— Ты болеешь? — спрашиваю я.
Девочка лишь мотает головой.
— Как тебя зовут?
Она снова молчит.
— Ты не помнишь своего имени?
Молчание.
— Но ведь тебя как-то называют?
Молчит и мотает головой.
Я осматриваю ее коленку и худенькую ножку. Кожа на ней загрубевшая, вся в засохших кровоподтеках и заживающих болячках.
— Больно?
Девочка кашляет и мотает головой.
— Вы здесь уже давно, так ведь? — спрашиваю я.
Девочка кивает. Я вижу, что она собирается с духом.
— Можно нам жить у тебя?
— А где вы жили раньше?
Девочка медлит, потом поднимает руку и показывает в сторону равнины, туда, где лежит разрушенный город.
— В городе?
— He-а. Среди хлама.
— В руинах? В том, что осталось от города?
Девочка мотает головой.
— За ним.
Я задумываюсь на несколько секунд.