— Вы жили на мусорных холмах?
Девочка кивает.
— Можно нам жить у тебя?
Я киваю, обнимаю девочку и сижу, крепко прижимая ее к себе. Через некоторое время я чувствую, как ее тельце постепенно расслабляется. Вдруг она начинает плакать. Сначала дрожит, потом всхлипы вырываются наружу. Девочка плачет громко, душераздирающе, и я почти уверена, что уже слышала этот плач.
— Теперь мы будем жить все вместе, — шепчу я. Наконец она успокаивается, я осторожно отстраняюсь от нее и ухожу в дом. Через какое-то время возвращаюсь и приношу ей старую потрепанную собачку. При виде игрушки ее лицо светлеет.
— Кажется, это твое, — говорю я.
Бенджамин держится в стороне от других детей. Он часами пропадает в полях. Возвращается с обожженными солнцем веками. Я подхожу к нему и обнимаю за худенькие плечи.
— Это ведь ты продавал майские цветы? — спрашиваю его я.
Он серьезно на меня смотрит и медленно мотает головой.
— Я не помню, что было раньше, — отвечает он.
Я молча смотрю в сторону поля, на котором восклицательными знаками торчат одинокие сухие стебли сорняков, подчеркивая пустынность пейзажа. «Закат Земли», — думаю я, но вслух говорю:
— По-моему, это все-таки был ты.
Бенджамин лишь кивает и смотрит на меня не по-детски серьезными глазами.
Чаще всего Бенджамина можно увидеть в компании двух других детей, не похожих на остальных. Их зовут Щегол и Вендела. Я сразу обращаю на них внимание. Щегол — тонкий, худой мальчик, при сильном солнечном свете почти прозрачный. Тем не менее он на редкость миловидный. Вендела — длинноногая девочка с узким лицом и длинными каштановыми волосами, которые я кое-как привела в порядок и заплела в неуклюжую косу. Теперь это ее гордость, и она постоянно вертится, пытаясь ее увидеть, совсем как кошка, охотящаяся за своим хвостом. Вендела близоруко щурится, словно ей не хватает очков. Но вскоре я понимаю, что это у нее такая разновидность тика. Вендела и Щегол выделяются не только спокойными манерами. От остальных почти черноглазых детей их отличают светло-голубые, почти водянистые глаза.
Вечером мы все вместе усаживаемся за кухонный стол. Пришлось его удлинить с помощью доски, которую Дина достала из шкафа. Габриэль показывает Щеглу камеру и через некоторое время разрешает мальчику взять ее и самостоятельно снять небольшой эпизод. Тот зачарованно смотрит на экран, когда Габриэль показывает ему, что получилось. Дэвид, Дина и я сидим среди детей, пока они ужинают. Маленькая девочка с разбитыми коленками берет мидии пальцами и то и дело поглядывает на меня с улыбкой.
— Вкусно? — спрашиваю я.
Девочка кашляет и кивает.
— У вас должны быть имена, — говорю я и окидываю взглядом детей. — Вас же нужно как-то называть. Вы понимаете?
Дети продолжают есть, будто не слыша моих слов. Я вздыхаю и задумываюсь, не дать ли им имена, как у индейцев, — Маленькая Тучка или Быстрый Лис, например.
— Имя, — говорю я девочке. — У тебя должно быть имя. Девочка смотрит на меня с улыбкой и одновременно засовывает в рот порцию мидий.
— Ю-дит, — говорю я и показываю на себя пальцем. Девочка кивает.
— Втор-ник, — произносит она с серьезным видом и показывает на себя.
Ночью Бенджамин рассказывает о себе. Он подходит к нам с Диной, когда мы сидим на веранде и болтаем, говорит, что ему не спится.
— Нам тоже, — с улыбкой отвечаю я.
— Где вы жили раньше? — спрашивает Дина. Бенджамин молчит, оглядывается на мертвое семейство, сидящее у него за спиной, затем начинает рассказывать:
— Сначала мы жили в лагере для беженцев на окраине. В основном там были взрослые. Примерно одного возраста. Стариков среди них не было, зато были дети.
Он замолкает, словно погружаясь в воспоминания.
— Что произошло потом?
— Потом была большая ссора. Вода постоянно прибывала. Люди боялись за свою жизнь и пытались выжить, как могли. Многие погибли. Их сдуло в воду и унесло течением. Ураганы разрушили большую часть лагеря, и едва дождь ненадолго закончился, большинство выживших разбежались кто куда. В конце концов остались лишь мы.
Бенджамин замолкает и бессильно машет рукой в темноту.
— И что вы делали?
— Мы оставались в лагере, пока была еда. Последнее, что мы съели, это больную собаку. Мы забили ее камнями и поджарили на костре. Тогда мы поняли, что пора уходить. Когда собачатина закончилась, собрали все полезное, что оставалось в лагере, и ночью ушли. Первое время мы держались в городе. Там еще оставались люди, но они обезумели от голода и болезней, и встречаться с ними было смертельно опасно. Мы прятались по углам среди руин. Потом какое-то время жили в подвале, пока его не затопило дождем. Затем перебрались в школу. Мы постоянно искали еду. Иногда нам везло и удавалось откопать в кучах хлама что-нибудь съедобное. Тогда у нас был праздник. Когда нам не везло, мы охотились на крыс. Нас было гораздо больше, чем сейчас.
— Что случилось с остальными?
Бенджамин молчит и гладит по спине Демона, словно прося прощение за то, что только что рассказал.
— Многие умерли.
— От чего?
— Наверное, от болезней.
— Каких?
Бенджамин пожимает плечами.
— Понятия не имею.